Liquid Stars

Он находит Кокичи спустя минут десять бесцельных блужданий. Парень лежит на траве, устроив голову на скрещенных руках, и наблюдает за небом. Кайто поднимает голову вверх, следуя за его взглядом. На небе, ясном и чистом, ни единой тучи. Быстрый ветер гонит облака разных форм и размеров. Лучи солнца согревают, но не слепят. Давненько не выдавалось второго такого прекрасного по погоде дня. — Мм, Момота-чан? — подаёт голос Кокичи, не отрывая голову от земли. Лежит так, что подошедшего не видно, но всё равно угадывает безошибочно, кто стоит рядом, словно какой-нибудь экстрасенс. Глаза мальчика прикованы к небу. Фиолетовый во взгляде смешивается с нежным голубым, делая его глаза невнятными в оттенке. Тонкие руки сложены на груди. На Кокичи ни его привычной белой фуфайки, ни шарфа. Только белые брюки и знакомый плащ с узором из звёзд и планет, накинутый на плечи. — Ага, это я. Прости, что налажал. Я сделал всё, что смог, но мы сильно недооценили Шуичи, — просто отвечает Кайто и приземляется на траву рядом с ним. Грудь и горло пронзает вспышкой фантомной боли — видимых повреждений и крови нет совсем, но адски больно всё равно. Он шипит и сжимает зубы поплотнее. В голове как по щелчку возникает подсказка, как прекратить это. Главное дождаться, пока боль стихнет, немного потерпеть, и тогда темнота перед глазами рассеется, будто её и не было. Нужно просто подождать. И дышать поглубже. И стараться думать о чём-то другом. О небе, о траве под ним, о ветре, обдувающем кожу, о человеке под боком. Вспышка унимается меньше, чем за минуту. К Кайто снова возвращается возможность нормально видеть и слышать. Он пользуется этой возможностью, чтобы понаблюдать за небом. Кокичи под боком не отрывает взгляд от пушистых облаков и молчит, словно о чём-то глубоко задумался. ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ Молчание не длится долго. Сначала он слышит лишь сдавленное рыдание, похожее на мышиный писк, но потом оно усиливается, уже больше напоминая стон раненного зверя. Кокичи кричит о многом, невыразимом. О том, что не смог, не успел, не сделал, смешав всё в один поток беспомощного шумного бормотания, как если бы плотина страхов и сожалений внутри него в один момент прорвалась. И Кайто едва ли что-то мог разобрать. Сначала это отрывки фраз, более или менее различимые, но чем дольше он говорит и чем больнее ему это аукается, тем больше это сливается в «мастермайнд», «дайс», а потом ещё чертовки много раз «Сайхара-чан, Сайхара-чан, Сайхара-чан, Сайхара-чан….». будто единожды ему было мало. Каждая буква знакомого имени впивается словно острая игла в любую точку тела, куда не потянись, но звуки не прекращаются, и Ома с упрямством осла продолжает, пока не стало невыносимо настолько, что говорить становится невозможным. Фантомная боль поёт в жилах, отдаётся в каждой клеточке ослабленного тельца, и Ома дёргается, не зная, куда себя деть и как унять этот жар. Момоте хочется, конечно, сказать, что он понимает, как-то поддержать, но его приступ не был и вполовину настолько болезненным, и говорить это — лишь усугублять положение. Острые ногти терзают тонкую, как бумага, кожу на рёбрах, пока Кайто не перехватывает его запястья и не сжимает над головой. Кокичи хнычет и продолжает метаться, из борозд от ногтей на груди понемногу начинает струиться кровь, но он не обращает внимания, пока вырывается. — Терпи, Ома! Эй, это пройдёт, слышишь? — кричит Кайто, перекрикивая его болезненные стоны. В надежде, что этот крик достигнет Кокичи, и ему не будет так больно, — Я здесь. Можешь вцепиться в меня, если будет легче. В предплечья почти мгновенно врезаются чужие острые ногти, Кайто морщится, но ему ли жаловаться, когда сам предложил? Кокичи дёргается ещё какое-то время, по ощущениям, мучительно долгое, пока окончательно не обмякает в его руках. Момота выпускает ослабевшие тонкие руки, и они тут же падают безвольно вдоль тела, с красными ободками на запястьях от сдавивших их пальцев. — Ты как, в порядке? — негромко зовёт Кайто, чтобы не будить понапрасну разыгравшуюся вдруг мигрень и у него, и у себя. Ома недолго молчит, пытаясь отдышаться и сморгнуть чёрно-белые ядовитые звёзды перед глазами. — А по мне разве не видно, что нет? — наконец, отвечает Кокичи беззлобно, хриплым голосом, убирая со лба влажные от пота пряди, чтобы взглянуть на него, — Момота-чан, ты кретин, — а потом ещё тише, почти одними губами, — Спасибо.

***

— Скажи честно, я совсем плох? — усмехается он с кайтовых колен, на которых устроил голову с молчаливого позволения последнего. Боль утихла уже совсем, к щекам прилил небольшой румянец, и Ома позволил себе отдохнуть и ненадолго прикрыть глаза. — Выглядишь хреново, — ворчит Момота откуда-то сверху. — Хэй, ты просто ужасен в комплиментах! Просто чтобы ты знал, сейчас ты выглядишь не лучше! — Но твои глаза закрыты… — Мне не нужно тебя видеть, чтобы это понять, Момота-чан, — к Кокичи понемногу возвращается его фирменная способность раздувать из мухи слона. В каком-то смысле это даже хорошо — не нужно переживать, что ему в ближайшее время станет хуже. Медленно Кокичи разлепляет веки и смотрит ему прямо в глаза. Кокичи и впрямь выглядит жалко. Ещё бледнее, чем был до этого, хотя казалось, куда больше. Взмокший и дрожащий. Это повторяется снова. Как тогда, на равнодушном металле плиты пресса до того, как нажатие кнопки всё прекратило. Но на лице, как и раньше, до убийств и крови, играет издевательская улыбка, пусть и слабая и уже больше похожая на искреннюю. Маска лжеца на нём трещит, оголяя не зло во плоти, как думала Маки, а израненное детское нутро, просачивающееся через фиолетовые глаза с влажными искорками. И Кайто не может отвести от них взгляд, светлых и чистых. — Ома? — Ммм? — сонно отзывается он, наслаждаясь ощущением того, как солнце потихоньку согревает его кожу. Ресницы отбрасывают тени на щёки в то время, как его веки снова прикрыты. — Мне кажется, я смог тебя понять. Теперь точно. Кайто хорошо помнит его взгляд. Помнит слишком хорошо, и теперь уже неважно, что Ома не хочет открывать глаза — всё понятно и так. Не головой, а таким иррациональным сердцем, которого он привык слушаться. Никто не виноват, жалеть уже поздно и не о чем.Они сделали всё, что было в их силах. Остаётся надеяться, что где-то там у дорогих им людей всё сложится хорошо. — Какое заявление! Даже моему любимому Шумаю не удалось, впечатляюще. — хихикает он, распахивая глаза и поднимая на Кайто всё такой же светлый и чистый взгляд, — Но не похоже, что ты врёшь, я лжецов издалека вижу, сам знаешь, ни-ши-ши. Раз так говоришь, я тебе поверю в последний раз. — Агрх, надеюсь, что так оно есть, — говорит он с шумным выдохом. — … — … — Момота-чан? — Мм? — Коснись меня. Пожалуйста. — Хах, это ещё зачем? — Тебе сказать правду? Ничего такого, просто хочу убедиться, что всё ещё могу что-то чувствовать. Скоро мы лишимся и этого, не будь жестоким, — в уголках глаз собираются крокодильи слёзы, сам он строит обиженную гримасу, выговаривая эти слова нараспев. — Л-ладно, чёрт с тобой! Момота не слишком осторожно запускает пятерню в его волосы, не понимая зачем это Кокичи вообще, но будучи не в силах отказать ему в момент редкой слабости. Ома под касаниями жмурится и еле-еле улыбается, не говоря ни слова. Пропуская немного влажные от пота фиолетовые пряди между пальцами, Кайто размышляет о том, как бы всё сложилось в их жизнях, не будь в них Монокумы и убийственной игры. Смогли бы они найти общий язык? Стать друзьями? Не обидеть друг друга и не причинить вреда? Почти мгновенно его настигает вспышка боли, будто размышлять о таком было запрещено, и жизнь даже не оставила им выбора. Будто не могло быть иначе. Ни в этом мире, ни в каком-то другом. Герой должен совершать одни хорошие поступки. Злодей – одни плохие. Герой и злодей не могут стоять по одну сторону баррикад, сражаясь плечом к плечу. Это нерушимое правило истории, в которую они были загнаны, и которое нарушили, поплатившись за это собственными жизнями. Но несмотря ни на что игра стоила свеч. Кайто осторожно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Какое-то время они молчат. Кайто бессознательно продолжает перебирать фиолетовые прядки, жесткие на кончиках и, чтобы отвлечься от лишних мыслей и не будить лихо в груди, разглядывает небо над собой. Облака размеренно плывут по своду. Напоминают не то львов, не то черепах, но одно из них точно похоже на реактивную ракету. А ещё одно на маленького мальчика в кепке. Ну или нет, и Кайто показалось. Кажется, ему безошибочно удалось разгадать местечко у Кокичи за ухом, где почешешь, и тот тут же млеет. Он повторяет процедуру, мальчик тихонько вздыхает — догадка подтверждается. Гладить по голове маленьких гремлинов, конечно, совсем не то же самое, что гладить котов, но тоже по-своему приятно. В свои последние мгновения они удивительно честны с собой и друг с другом, даже когда молчат. Солнце медленно ползёт к горизонту. Времени остаётся всё меньше. Оно бежит неумолимо, как песок сквозь пальцы, и вот уже первые звёзды показываются на небе. Его маленькая иллюзия, наконец, начинает рассеиваться. Трава под ногами рассыпается, в голове темнеет. Момота чувствует, как в теле рождается неописуемый покой, вытесняя всё остальное, и опускает глаза. Кокичи на его коленях улыбается и тянет к нему свои тощие руки. — Ты веришь в перерождение душ, Момота-чан? Хотел бы встретиться с кем-то снова? Голос совсем тихий, звучит едва-едва, но следуя за движениями рук, Кайто склоняется ухом поближе к его губам и слышит отчётливо каждое слово мальчика. — Нет, это антинаучно, — отрезает Кайто, заглядывая прямо в глаза, в которых отражаются первые звёзды, — Но хочу верить. Даже, если это будешь ты. Если это будешь ты. Столь близкий конец пробивает на опрометчивые слова и действия. Но не в этой ли опрометчивости было больше искренности, чем когда-либо ещё в их жизнях? Они крадут друг у друга первые поцелуи, в самый уголок рта, сухие и осторожные, и затихают окончательно, закрывая глаза. А дальше ничего — темнота, жидкие яркие звёзды, разливающиеся под веками, и пустота. С глупой надеждой одного астронавта на то, что он снова почувствует на себе этот светлый и чистый взгляд.