Не сотвори врага повторно

Море остановило Шпиль: сизые воды сметали всех без разбору, обгладывали стены и шли пузырями – от резко сиротевшего кислорода. Сердце Шпиля билось как никогда яро, загоняя своих обитателей выше. Неосязаемый липкий страх менял каждого – и вскоре у многих прорезались крылья, в спутанной мокрой шерсти формировались грибницы, а в разверстых пастях прорастали толстые, наслаивающие друг на друга клыки. Море обрушилось внезапно, из самого ниоткуда. Оно раскусило Шпиль мгновенно – все это наслоение угрозы, силы и безумия – едва тот успел появиться, и поспешило уничтожить, пока не отмерла луна. Проломленные нижние этажи – обнаженные кости, желтоватые, бугрящиеся – почти обрушили основание. Основание Шпиля – и обещанной им войны. Сражения без повода, но по инстинктам, удерживающим Шпиль живым, пока ему хватает сил побеждать. Существ, земли, миры и целые катастрофы, все, что угодно, лишь быть подкармливать богов-покровителей. Но с Морем не вышло даже сразиться; вода рассекла камень с легкостью, как будто всегда знала, куда бить. Лишенная формы и лика, она умудрялась казаться всеми и одновременно никем, и в отсутствующих мышцах раскачивалась тугая, непобедимая сила. Потоки гремели подобно молниям, одержимо хлестали по стенам и давили редкое эхо. Шпиль был скован ледяной водой – и, ощутив, как слабеет сердце, совершил немыслимое. Он предал своих богов-создателей – и воззвал к той, кого те изгнали. Зажатое подземельем существо – огромный серый кит с тремя парами желтушных глаз – забило хвостом по стенам, предлагая сделку. Отогнать Море и вернуть погибших ценою освобожденья: от неповоротливого тела и неба из грубого камня. Залатать исполосованные стены и смести с этажей соль, чтобы вдохнуть наконец свежий воздух. А следом и жизнь в позабытое имя богини. В Ньяу – пока она будет нужна. Шпилю не впервой лгать – он облицован обманом, как фреской. Нечестивый узор испещрил его до самого купола, и полнотелый камень безустанно требовал свежей крови. Ее сейчас вымыло Море, защитные глифы потухли – и только зажатой в ките душе под силу их напоить. Пусть и разбавленной возрождением кровью. Гнилая желтизна глаз, разбитая на шесть частей, устало сомкнулась, веки ввалились в глазницы, хвост мертво хлестнул по полу. Незримые оковы щелкнули, и Шпиль обдало жаром. Она – пустая сила, ненужная пантеону – прошлась легко и плавно, как будто не по темнице, протиснулась сквозь водные массивы и утянула вверх трупы. Ее душа получила новое тело, свалянное из куцых вороньих перьев, змеиного жира, крученых рогов и болотной слизи; подвижное и юркое, оно металось по этажам, петляло по коридорам и обрекало тела на вторые и третьи жизни. Оно прокручивало счетчики жизней бездумно – поднимало пустые оболочки, накачивало суставами, мышцами, мясом, кровью, сливало последнюю и скармливало потроха тем, кто был готов помочь. Личные порождения Шпиля – гремлины, отвратники, темныши, мутировавшие паразиты – вгрызлись бы в еще горячие кишки, если бы не она. Душа отринутой богини. Впервые Шпиль увидел ее чужими глазами – и на свободе. Изможденно-сосредоточенная, суетливо-спокойная, уродливо-никакая, она отдавала остатки сил ради спасения. Не Шпиля, не его обитателей и даже не мира – а себя. Но разве в ней оставалось хоть что-то, достойное свободы? Тюремщикам обычно не нужна правда, и Шпиль отстранился. Точнее, попробовал, пока не качнулся – от Моря, ударившего целой армией ощерившихся льдом волн. Пористый хрупкий нилас [1] ломался легко и весело, изредка метил в бойницы, окна – но всегда мимо; вода же напористо разрывала трещины и забивала залы. Когда-то гулкие залы давились соленым эхом, в мутной – от слизи и ржавчины – воде толкались ошметки извести, а к потолкам липла тина. Вода толкнулась к основанию, размыла землю и расшатала камни. Ее раскатистый наскок оглушил Шпиль – впился в самое сердце! – и тот на мгновение усомнился, что выстоит. Он резко ослабел, почти как мягкотелые, и ощутил, что связан – стенами. Его предназначение – не в том, чтобы бежать, бежать, бежать. Он не должен рухнуть – подобно отринутой богине – но может развеяться пылью, растравливая хотя бы почву. Он не имеет права ломаться, пока не запечатает душу богини обратно – и не завалит собой. Но ведь руины будут разграблены Штормовым морем, не так ли? В сознании Шпиля отчетливо проявилось будущее: завалы поросшего мхом камня, с агрессивно торчащим металлом и осколками растерявших магию сфер, над которыми не пролетит и птицы; груда разочарования, пропахшая разложившейся плотью и крысами, над которой продолжит нависать луна. Ее свет – ровный и безразличный, – последнее, что бы хотел запомнить Шпиль. Порочное строение, оскверненное разумом, ненавидело лунный свет гораздо сильнее Моря, и осознать это… было странно. Настолько неправильно, глупо и приземленно, что Шпиль на мгновение ощутил себя, как он говорят, «человеком». Шпиль утратил себя на сломе из ошибок и поражения и почти готов был рухнуть по доброй воле, под землю, над облака, куда повелят ему боги-создатели – лишь бы не хотеть убежать, убежать, убежать. Убе… Время способно перековать все – за исключением Шпиля. Подтачивающий реальность обелиск прорезал облака и вкручивался выше. Луна печально высвечивала наросты и трещины, пульсирующие больным – до лихорадки – огнем, и вскоре Шпиль не выдержал и попросил заковать ее. Сгущающаяся тьма приникла к стенам с жадностью, позволив лишь основанию полыхать проржавевшим металлом. Тот остывал медленно, сердито выдыхал пар и всасывал последние капли влаги когда-то Штормового моря. Все. Он осознал, что мир успокоился. Защита размеренно нарастала обратно, срезая лишнее; несвойственный Шпилю страх отступил, утянув вслед и ненависть. Окропленные глифы подрагивали, как и прежде, и нагло щурились в небо. Воздух постепенно отдавал влагу, которая с подбитым Морем оттягивалась к горизонту. Потухшие было звезды вновь распростерлись над Шпилем – и, заковав луну сетью, позволили ее смять и заточить в пустой череп. Вымытый из земли, грубо подпиленный примитивным оружием, он подходил идеально. Как тело кита – для души богини. Ее временную оболочку растащило сразу после активации последней связки защитных глифов. Обнажившийся эфирный силуэт, наверно, больше всего напоминал унижение, воплощенное в цвете. Метнуться душе было некуда – она запечатала Шпиль сама, не продумав деталей – и оставалось лишь вслушиваться в агонию остывших потрохов. Обретший равновесие Шпиль неспешно созерцал звездный трофей – луну в черепной клетке – и наслаждался моментом. Время действительно перековало многих – и Море, и душу богини, и тех букашек из плоти, – но не тронуло Шпиль. Оно отступило, позволив травить землю тюрьмой для обманутой богини. Тело кита по-прежнему гасило остатки ее души, и Шпилю казалось, что скоро все будет кончено. Какой на пробу окажется его свобода? Найти ответ Шпиль поручил культистам – по крайней мере, так называли себя его люди. Понятие культа не вписывалось в логику Шпиля, но он старался не замечать людской суеты. Она исправно содействовала благоденствию культистов, пусть те и растрачивали силы впустую. Суть ритуалов Шпиль решил приберечь для пленницы – и наслаждаться вязкой тьмой, пронизывающей раны-трещины. Раздробленные посеревшие облака вновь закружили над залом, где ревностно билось сердце, и редкий дождь разогнал со стен птиц. Шпиль постепенно откатывался к исходной – где только нащупал хребет безумия очередного мира. ________________ [1] Нилас — тонкая ледяная кора