бензобак

Первые концерты – в отцовском гараже: Тэен, спотыкаясь о выставленные бутылки дешевого пойла, гаечным ключом отбивал по старым машинным дискам и надломленным смехом – по уязвимым рецепторам. Донхек здесь впервые и знает только, что эти двое – те-самые-крутые-старшеклассники, друзья его «друзей», вымораживающая фракция «отбитых», у которых из своего остались только братки и пустые места за партой, и «не как все»; Донхек тоже «не как все», когда лавирует в толпе распаленных, бьющихся в экстазе тел в этом идиотском свитере – подарок от мамы на Новый год – и с минимумом крышесносного этилового в крови, но зато с извечным ярлыком ботана, приглашенного так, «чисто поржать». Над Донхеком не ржут – о нем забывают моментально, когда гитарная восьмерка отскакивает от покореженных стен, и струны не выдерживают – трещат рвано, кричат, что вот-вот порвутся под пальцами длинными и неразборчивыми, позабывшими, что такое медиатор. У Минхена на руках – сигаретные шрамики и кучка потрепанных, выцветших фенечек – на запястьях, наспех смытые формулы после ненавистного матана; задранные рукава в пятнах машинного масла: у них с Тэеном на двоих – украденный трейлер, вычитка китайских инструкций и намеченный план побега с гастролью где-нибудь в Осаке, подальше от душного города и родителей, просящих не проебать последний год в школе. Донхек думает, что этот парень с банданой и хрипловатым голосом, зачитывающий рэп в промежутках между попытками петь – проклятый эпицентр драйва, хуманизированная форма лсд, и он сейчас не здесь – где-то на своей фантомной планете, без пьяных одногодок и откровенно хренового звука, и у него в глазах – не мутное последствие стопки для храбрости, но чужая, неизведанная галактика. – Тебе жарко? Пришелец рядом, перестал хрипло выть для знакомцев и поймал в перекресток рук – Донхек не против: еще чуть-чуть, и завершающий аккорд стал бы летальным – расплавил бы у подножия самодельной сцены, окунул бы бесформенной мордой в подошву грязных ботинок. Пришелец рядом, смеется, когда мажет щекой по его, бледной и липкой, закидывает стянутый донхеков свитер на спину и завязывает узлом где-то на груди – не отдает в лапы голодного, буйного хаоса. Донхека выворачивает за углом, но Джено не дает ему проснуться в собственной рвоте. Донхек думает, что ему, такому милому пай-мальчику, суждено светлое будущее в мегаполисе, за рабочим столом, обклеенным разноцветными стикерами-напоминаниями, и эта пятница – естественная пацанская глупость, «с кем не бывает», «больше не повторится», но в понедельник Минхен заходит в класс и отдает свой оверсайз – линялый, стремный и прокуренный. – Прости, братан, но я проделал дырок... а твоя мама будет ругаться?

[27.04, «Эверест», 23:40, мы выбили сцену, ты же придешь на наш концерт?] – в нагрудном кармане.

– Нет, – вслух, и Донхек сминает записку, чтобы потом развернуть ее и пробить по картам захолустный клуб.

◇ㅤ♬ㅤ♪ㅤ♫ㅤ♪ㅤ◇

Рэпующих мальчиков любят невыносимо за энергию и душевные тексты, за домашние биты, на скорую руку придуманные во фрути лупсе, за брошенные в конце микрофоны и несуществующую цену билета: свободный донат – каждый оставляет в кассе столько, сколько посчитает нужным. Донхек оставил там свое новенькое пособие, выработанный режим дня и нетронутые смолами альвеолы – не вынес, сдул спасательный круг и утонул в оверсайзе, потому что уверен: там, на сцене, когда Минхен приходит в себя от боли в кровоточащих пальцах, он отыскивает забитого слэмом мальчика по дурацкому принту. Это был восемнадцатый концерт за два месяца: дуэт без названия нуждался в деталях для полуходячего металлолома. На пятом Минхен находит его в толпе и – тянет на крыльцо у черного входа, в закулисье, в толчок и клубные подсобки – куда угодно, лишь бы без всех, и бренчит по струнам единственным оставшимся в живых пальцем, пока Донхек убирает его челку за ухо, подносит к губам сигарету и смотрит с опаской, как горит фильтр, норовя обжечь подушечки пальцев. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

– Минхен-а, ты научишь меня пить? – Серьезно? Ох, я ж даже... алкоголь не люблю... – От тебя несет как от того аджосси на лавочке. – Ты знаешь, как страшно выходить на сцену?

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

◇ㅤ♬ㅤ♪ㅤ♫ㅤ♪ㅤ◇

У него в комнате не чище, чем в гараже, и Донхек жалеет, что в ответ на «Можешь не снимать кроссы» все-таки оставляет обувь в прихожей. Он рукавом смахивает окурки со стола и выкладывает стопку тетрадей: завтрашний пробник никто не отменял, даже Минхен, бомбардировавший kakaotalk затеей выпить чего покрепче, чем американо, ибо «подогнали» и «американские ученые доказали, что помогает думалке во время теста» – хватай, пока дают. Донхек хватает голову руками и пытается сосредоточиться на конспектах, но не учитывает одного гребанного факта: Минхен – не заноза, а целая кочерга в заднице, заносчивый до жути, если приспичит, если надо, и ботан за его рабочим местом – то самое надо, без которого новые песни не пишутся, старые звучат надрывнее и отчаяннее – крики о помощи под развернутыми метафорами. Минхен открывает бутылку привезенного соджу нарочито медленно, а ставит рюмки со смачным грохотом, мычит в потрескавшиеся губы хлеще матерого театрала – Донхек снова жалеет, что приперся в эту берлогу. – Донхек-а, попробуй, какая она сладкая! И Донхек не выносит, когда Минхен вооружается гитарой и стреляет на поражение – наигрывает особенно сносящую, дышит шумно, но так и не начинает петь – выжидает. – Айщ! Все, дай мне эту чертову рюмку, пока я не передумал. Крошки под рубашкой раздражают до жути, но Донхеку сложно ругать Минхена за привычку есть в постели – он просто сползает на пол, вытягивается не расщепленным до конца мякишем. Ему сейчас все, в принципе, как-то слишком сложно – здесь, на полу, в чужой гравитации, на сброшенной подушке или, если повезет, на кусочке чужого колена: Земли больше нет, есть сплошное звездное облако – вспышки на потолке, поплывшая картинка и грубые шутки под аккомпанемент прерывистых каверов. Они с Минхеном в одной лодке, но один – рулевой, а другому хочется плыть наперегонки с русалками. – Донхек, споешь для меня эту песню? Донхек не уверен, что помнит слова, но кивает и поднимается на локтях, вздергивает голову и блаженно прикрывает глаза: он здесь самый преданный фанат.

Я не могу написать ни одной песни, которая не будет о тебе, Не могу пить, не думая о тебе. Не слишком ли ещё поздно сказать тебе, что Ничто не имеет значения, если ты не со мной?

Маме, наверное, не нравится его никотиново бархатный голос и засевший в прядях девчачий ментол, но Минхену в кайф – по крайней мере, Донхек надеется, что это так, когда чувствует тяжелое дыхание своей макушкой. Донхек надеется, что сможет потянуть финал так же красиво и надрывно, до свинца в груди, до морской соли в глотке, но когда-нибудь потом – в их маленькой вечности, где Минхен не толкается языком в его рот, крадя последние строчки.

◇ㅤ♬ㅤ♪ㅤ♫ㅤ♪ㅤ◇

У него на губах горечь дрянного виски и кипа методичек – в грязном от пепла рюкзаке; Донхек все еще считает себя выше потерянных одногодок: он упал в глазах родителей, но по-прежнему лучший в классе; мальчик-в-очках, но отныне – крутой-мальчик-в-очках, потому что зависает с местной группой и не кашляет, делая затяжку, а после выдыхая дым в пустую баночку из-под колы – вот тебе и эстетичная инстаграмная фотка. У него безлимитный проходной в клуб получше и новая – минхенова – рубашка, отросшие корни и номер Тэена на случай, если у кое-кого случится творческий кризис – пропадет, дебил, с концами, вернется со свежими шрамиками и унылыми партиями. У Минхена творческий кризис затянулся. Он называет это «пиздострадальщиной», «внеплановым пубертатом», а иногда проще – «унылой весной» ㅤㅤㅤи ㅤㅤㅤпочти ㅤㅤㅤне разговаривает. На двадцать седьмом, когда толпа вывалила Донхека ближе к сцене, потного, почти без сознания, с отбитыми почками, Минхен тянет его за шиворот и обнимает за талию, прижимая к себе крепче, и тычет лицом в микрофон – ловит паническую атаку коротким поцелуем в висок, смягчает падение и просит. Донхек не попадает в бит совершенно, но кто сказал, что в них попадает Минхен?

◇ㅤ♬ㅤ♪ㅤ♫ㅤ♪ㅤ◇

– Это будет тридцатое выступление, прикидываешь? Юбилей. Я думаю, мы проведем его в «Эвересте», там акустика лучше. – Балда, что за грустный тон? Это клевое место. Я тебя впервые там послушал... адекватно. – Донхек, это будет наш последний концерт. Мы починили трейлер.

◇ㅤ♬ㅤ♪ㅤ♫ㅤ♪ㅤ◇

Мама приговором вынесла: розовый – его цвет. Донхек жарится под софитами и со сцены тоскливо пялится куда-то выше растроганных родителей и учителей, теребит в руках выданный табель, и его розовая рубашка, прилипшая к телу, выдает предательскими пятнами. Следовало бы вникнуть в хвалебную речь и за неделю до выпускного попросить заменить фото в презентации – не искрить через проектор жирными бликами на щеках, но он решает, что если и оставлять дерьмо в прошлом, то без остатка. Ли Донхек – здесь, на сцене, дышит в микрофон и нервно облизывает губы, пока Хэчан-и, fullsun, его малыш, второй вокалист группы-без-названия, сдергивает с себя галстук где-то на выходе. – Итак, молодой человек, вы уже выбрали, с чем свяжете свою судьбу? – классрук улыбается приторно, и что-то в Донхеке обрывается. – Да, конечно. Я не хочу оставаться в одном месте. Думаю, я буду путешествовать... с дорогими людьми. Папа хочет, чтобы я шел по головам и занимал высокую должность в какой-нибудь фирме, но максимум, что я буду занимать – член моего парня. Прости, пап. Мам, эта рубашка полный отстой. ...отцовские руки не успевают схватить за плечи – дверь в актовый зал рикошетит в съежившееся лицо, и Минхен подхватывает дрожащую, обмякшую ладонь, тянет еле живого Донхека к выходу, умоляя потерпеть еще немного: там, у крыльца, уже ревет двигатель их нового дома, и Тэен потягивает йогуртовый смузи, готовый втопить в любую секунду. Донхек различает мало – лишь пальцы под несносной рубашкой и неразборчивое «...великолепен» – на ухо, когда трейлер резко трогается с места, и они падают на пол.

◇ㅤ♬ㅤ♪ㅤ♫ㅤ♪ㅤ◇

Донхеку двадцать два, и больше всего на свете он любит встречать рассветы в новых городах, секс в гримерке и первые каверы Минхена – для него одного.