Ностальгия

Все знают, что раз в неделю Павел Чехов занимает голодек на два с половиной часа. Это много, но никто не может сказать об этом Паше в лицо: стоит только намекнуть, как энсин начинает вздыхать, принимает грустный вид, и под конец уже остаётся только махнуть рукой и решить, что не так уж этот голодек и нужен. Чехову, вон, нужнее. Никто не знает, что Чехов там делает. Теории ходят разные: может, занимается чем-то неприличным с орионками и орионцами, или увлечённо изображает героя в различных постановках про ковбоев. Может, ведёт космический корабль сквозь поле неестественно частых астероидов или даже сидит в капитанском — адмиральском! — кресле. Слухи множатся, а Чехов отмалчивается. Однажды Кирк даже расспрашивает Сулу, но тот пожимает плечами: мол, Паша не рассказывал. Секретность сперва лишь подогревает интерес — правда, не заходящий за рамки личного пространства: никому и в голову не приходит воспользоваться кодами доступа и проглядеть логи голодека. Но по прошествии времени интерес остывает. Просто Чехов, просто два с половиной часа. Привычно, ничего удивительного, даже новички не задают вопросов. Надо — значит, надо. Паша на вопросы улыбается и говорит, что это личное. Очень-очень. Таким не делятся ни с кем. Даже с экипажем — любимым, привычным, с которым уже сработался, который почти стал второй семьёй. Паша любит их всех, каждого, любит своё дело, любит свободное время — и поэтому не говорит, что происходит, когда он остаётся в голодеке один. Программа одна и та же: пейзаж с позиции наблюдателя. Разные лишь виды — это всегда город, чаще всего с набережной, особенно Паше нравятся те, где есть вид с холма. Один из его любимых: не слишком крутая насыпь возле памятника — трёх белых линий вверх — и вид на город и его спутник, разделённые рекой и соединённые мостом. Паше по душе эта двойственность: вместе и по отдельности, как те дурацкие сувениры для влюблённых в виде разломанного надвое сердечка. Можно сидеть на краю бортика под тройной стелой, смотреть, как ветер перебирает согретые солнцем листья на верхушках крон, а поверх них простирается город, река с мелкими вкраплениями заросших островков, и снова город. На памятнике над Пашей — позолоченная звезда и журавли, летящие стаей вверх, и Паша в курсе, что это означает, но здесь, в тепле летнего полудня, среди ленивого стрёкота насекомых, редкой птичьей переклички и приглушенного городского шума, ему кажется, что эта звезда — для него и про него, кусочек его космоса. Есть много других городов. Есть родной — там, под Ленинградом, почти небольшое село. Отец ради интереса даже как-то пробовал завести то ли корову, то ли козу: Паша был маленьким, совсем не помнит ничего, только запах шерсти и ворчание матери. На вкус молоко было странным и совсем не походило на то, что можно было за пару секунд получить из репликатора, но потому и запомнилось. Есть резные полузатопленные храмы где-то в Калининградской области, законсервированные и не восстановленные лишь потому, что они теперь памятники сразу нескольким эпохам: той, когда эти храмы построили, и той, когда о них забыли. Есть космодром в степи, на который можно смотреть лишь издалека, и в нём тоже — кусочек стремления к космосу. Паша любит космос, любит экипаж «Энтерпрайз» — и поэтому не говорит им о том, что скучает по чему-то, что от них очень далеко. Иногда Паше кажется, что ностальгию тоже придумали в России. Это многое бы объяснило.