Туда и обратно

Он почти споткнулся о тело на самой границе болот. Труп полулежал на упругом темном дерне, прислонившись к широкому стволу дерева. Из правого глаза торчала длинная тяжелая стрела с красным оперением, и крови вокруг было совсем немного — видимо, поэтому до бренных останков еще не добрались вездесущие трупоеды. Иорвет окинул несчастного усталым взглядом — на ветхой зеленой куртке обнаружилось несколько полинялых нашивок — нильфгаардское солнце, алая роза, казавшаяся теперь бурой, затертые серебряные лилии. Лицо убитого было удивленным, а не напуганным. С него еще не сошла юношеская припухлость — и, вполне вероятно, парнишка пал в первой же своей вылазке. На светловолосой голове красовался венок из желтых мелких цветов, и Иорвет горько усмехнулся — кто-то позаботился о последних почестях, но не подумал выдернуть и забрать стрелу из глаза мертвеца. Какое вопиющее расточительство. Юнцы — что с них взять. Парнишку, наскочившего на человеческую стрелу, наверняка объявят героем, хотя он стал глупой жертвой тупого реданского солдата, пугавшегося в этих дебрях каждого шороха. Своих бойцов Иорвет когда-то учил передвигаться беззвучно, и если кто из них и погибал, в тех смертях было гораздо больше достоинства и смысла… Он оборвал сам себя, отведя заслезившийся глаз в сторону — в смерти никогда не было смысла и достоинства. Как ни крути, как ни старайся сдохнуть героем, смерть — это смерть, и за этой чертой ты нужен будешь только накерам и тем, кто стащит с тебя сапоги. Сапоги на парнишке, надо сказать, были весьма паршивые. Сам Иорвет, как бы ни противно было это признавать, чертовски хотел жить. И хотя изначальный его план включал в себя долгий переход на восток, к Синим горам, чтобы умереть там же, где родился, сейчас он избирал относительно безопасные тропы, чтобы не нарваться ни на случайный патруль нильфгаардцев, ни на гнездо тварей, а в дальнейшем собирался обогнуть и Нижнюю Мархию, и Дол Блатанну по широкой дуге, чтобы не кончить как этот несчастный. Хотя был ли хоть какой-то смысл в позорном возвращении на родину? Впрочем, ни в одном другом пути тоже не было ни капли смысла. Иорвет присел рядом с телом бывшего соратника, медленно разжал закостенелые пальцы и вытащил сжатый в них лук. Маленький и легкий, сработанный явно впопыхах, но лучше уж такое оружие, чем никакого вовсе. Из лагеря партизан он вышел с одним кинжалом у пояса, и толк от него в непролазных лесах был разве что, реши Иорвет набрать грибочков на опушке. После первого же дневного перехода он начал ругать себя, что отказался взять с собой хотя бы самострел, хотя человек мог бы настаивать и получше. Но о чем говорить, если даже остаться с ним он убеждал вяло и нехотя, а Иорвет еще не забыл, что такое гордость. В узком кожаном колчане обнаружилось еще три стрелы. Четвертую Иорвет выдернул из глазницы мертвеца, небрежно отер ее о траву — наконечник был цел, но для эльфского лука стрела была слишком тяжелой и длинной. Ничего — так или иначе сгодится. Иорвет выпрямился и закинул колчан за плечо. Бросил быстрый равнодушный взгляд на парнишку. Теперь тот смотрел в темнеющее небо багряным провалом глазницы. Венок съехал на целый глаз, и Иорвет небрежно оправил его. — Спи спокойно, брат, — прошептал он, отвернулся и зашагал прочь. *** На ночлег он устроился на ветке раскидистого дерева — должно быть, последнего перед тем, как растительность вокруг станет кривой и низкорослой — болота тянулись дальше на много миль, почти до самой Вызимы, и пробираться по ним было куда безопасней, чем идти вдоль большака. Иорвет привязал себя за пояс к стволу, уложил лук на колени так, чтобы был под рукой, и прикрыл глаза. Уже привычно заныло левое плечо — рана закрылась и почти зажила, но прежняя ловкость так и не вернулась в пальцы. Но куда надоедливей ныл пустой желудок. Уходя из лагеря, Иорвет взял с собой немного припасов, но, знакомый с голодом не понаслышке, он решил не трогать этот запас без особой нужды. До гор был неблизкий путь, а шансов добыть пропитание ожидалось не так уж много. Окинув лес вокруг взглядом, Иорвет опустил веко и замер, теперь только прислушиваясь. Где-то в отдалении, со стороны болот, кричала ночная птица. Ей вторила другая. Лес дышал — плавно, размерено и враждебно. Потрепанный войной, этот край был отличным местом для обитания трупоедов и других спутников смерти. Сам Иорвет никогда не сталкивался с призраками, но, стоило начать вечереть, теперь часто замечал пляшущие зеленые огни между стволов деревьев. Для того, кто планировал в скором времени умереть, он обходил эти огни на удивление аккуратно. Голос птицы сорвался на пронзительный короткий визг и затих. Иорвет нахмурился, не открывая глаз — о том, чтобы уснуть в таком шуме не могло быть и речи. Сейчас, погруженный в дыхание леса, он слышал все — отдаленный невнятный шепот, мягкие звериные шаги, волчий вой — где-то на юге пробиралась большая стая. Вокруг него на ветвях шумела листва, и, казалось, даже облака по небу плыли с призрачным шелестом. — Ну, давай, не зли меня, ешь, — голос прозвучал над ухом так отчетливо, что Иорвет вздрогнул бы, если бы тело его не сковал внезапный холодный паралич, — если снова выплюнешь, я тебе эту миску на башку надену. Теплые твердые пальцы, все в шершавых мозолях удерживали его за шею сзади, сквозь густой аромат мясного бульона пробивался другой, более резкий запах –усталого тела, крепкого табака и металла. Запах человека. Иорвет попытался поднять веко, взглянуть на того, кто нависал над ним, потянуться к нему — или отпихнуть от себя подальше. И снова не смог — боль в плече расцвела хищным ночным цветом, перетекла в грудную клетку и сжала сердце. Он подпустил врага слишком близко, и дело было вовсе не в том, что человек держал его и пытался кормить с ложки — Иорвет чувствовал, как его густой негромкий голос проникает к нему под кожу, смешивается с болью в груди и перехватывает дыхание. — Нет, — он попытался выкрикнуть это и проснулся — рывком. Во сне пальцы на левой руке онемели, и теперь сотни игл втыкались в кожу, разгоняя по ним кровь. Иорвет напряженно выдохнул и снова закрыл глаза. Его сердце билось по-прежнему, но он все еще ощущал теплые пальцы на своей шее. И слышал голос. *** Бесформенное вонючее нечто вылетело на него из-за притопленной в трясине кирпичной стены. У существа были длинные изломанные руки, темные космы скрывали половину отвратительной морды, и только пронзительно желтые хищные глаза были устремлены на него с жадным голодным упорством. Иорвет среагировал почти мгновенно — отпрыгнул назад, увернулся от жирного плевка какой-то липкой темной грязью, вскочил на кирпичный выступ стены, выдернул из колчана стрелу и выстрелил навскидку. Существо завизжало почти по-человечески, отпрянуло, завертелось, пытаясь выдернуть древко из шеи. Иорвет заложил на тетиву вторую стрелу, готовый добить тварь, но та забулькала, пятясь, вздрогнула пару раз и рухнула в вязкую тину, сразу погрузившись в болотную жижу почти наполовину. Он медленно выдохнул, убрал стрелу в колчан, с сожалением посмотрел на ту, что все еще торчала из шеи существа — даже в его отчаянном положении Иорвет не готов был вытаскивать ее. Тварь еще раз конвульсивно дернулась, зачерпнула длинной ладонью мягкую землю и наконец застыла окончательно. Очень медленно Иорвет приблизился к ней, разглядывая. На обычного утопца существо не было похоже, и, если бы не весьма удачный выстрел, ему пришлось бы испытать на своей шкуре прикосновение этих длинных, острых, как пики, зубов. С тремя стрелами в колчане нечего было и думать, чтобы пересечь болота безопасно — это уж точно, но возвращаться к кромке леса было, пожалуй, поздно и глупо. Иорвет уже собирался двигаться дальше, когда за его спиной послышался резкий сухой хруст — кто-то пробирался сквозь низкие густые кусты. Он выхватил нож, развернулся, готовый принимать удары. На прогалине перед ним возникла высокая массивная фигура. Иорвет успел заметить яркую серебряную вспышку обнаженного лезвия перед тем, как, уворачиваясь, повалиться на землю и откатиться в сторону. — Какого, блядь, хера? — раздался у него над ухом знакомый голос. Ведьмак выглядел жутко. Пожалуй, даже более пугающе, чем та тварь, что напала на Иорвета раньше. Синюшно-белая кожа была испещрена темными прожилками вен, глаза — совершенно черные, шрамы — багряные борозды, а уж о зверском выражении и говорить нечего. Иорвет, угодивший ногой в вязкую лужу, попытался встать сам, но сильная рука дернула его вверх за левое плечо, поднимая на ноги. Эльф зашипел от боли, прошившей руку и спину, и отпрянул. — Ты совсем ебу дал, болезный? — прогремел ведьмак, — давно ли белки забредают во владения водяной бабы? Я ж тебя чуть нахер не вспорол. — Геральт из Ривии, — Иорвет постарался, чтобы в его дрожащем сорванном голосе звучало побольше сарказма, — сперва рубит, а потом думает. Ведьмак замер, явно силясь разглядеть собеседника получше сквозь марево принятых эликсиров. — Иорвет? — переспросил он наконец неуверенно, — я слышал, тебя прикончили еще полгода назад. — Тогда не убирай свой серебряный меч далеко, — отозвался эльф холодно, — вдруг я — покаянник, явился по твою душу, предатель. — Иди ты в жопу, — посоветовал ведьмак, убирая меч в ножны, потом наконец огляделся и заметил утопленное в жиже тело той, за кем, очевидно, явился. Кашлянул, нащупывая на поясе длинный нож, глянул на Иорвета, выразительно повел подбородком, — Ты не против? Эльф гостеприимно пожал плечами и сделал широкий приглашающий жест. — Ни в чем себе не отказывай. *** Ведьмак разжег большой яркий костер, ничуть не скрываясь, и Иорвет, вымокший в болотах насквозь, сел к нему так близко, чтобы только не опалить подошвы сапог. Крупная каряя кобыла паслась в небольшом отдалении так безмятежно, словно ее вовсе не волновали хищные звуки окружающего леса. Геральт деловито насаживал на длинную тонкую ветку большие свиные колбаски, не глядя на жмущегося к огню эльфа. — Ты от стаи что ли отбился? — наконец полюбопытствовал ведьмак, вешая аппетитную гирлянду над огнем, — как тебя занесло в эдакую пердь? Откровенничать с Геральтом у Иорвета не было ни малейшего желания, но жир на упругих боках колбасок зашипел так гипнотически громко, что он, сглотнув, снизошел до ответа. — Нет у меня никакой стаи. Я теперь сам по себе, — произнесенные вслух, слова вдруг разлились такой горечью, словно Иорвет раздавил языком горсть ядовитых ягод. Ему захотелось сплюнуть, запить собственную откровенность обжигающей ржаной водкой из фляги ведьмака. Убежать обратно на болота и там утопить смысл сказанного в самой непроходимой трясине. Но голос его звучал ровно и почти безразлично. Ведьмака, однако, тоном обмануть было сложно. — Ясно, — проговорил он после долгой паузы и снова протянул ему флягу. Делать больше одного глотка на голодный желудок не хотелось, и Иорвет отрицательно покачал головой. — А ты? — решил эльф сменить тему, — восстановил доброе имя и продолжаешь шариться по болотам, убивая редких животных за горсть медяков? Геральт задумчиво снял с огня палку с колбасками, критически осмотрел их и вернул на место. Две тяжелые капли упали в костер, всколыхнув его небольшими яркими вспышками. — Вроде того, — подтвердил ведьмак, и было совершенно понятно, что имеет он в виду «Не твоего эльфячьего ума дела». Впрочем, Иорвету откровенный ответ был и не нужен. Он еще секунду смотрел на сосредоточенное лицо Геральта, потом отвернулся к огню, позволяя приятному теплу проникать в свое усталое тело, расслаблять мышцы и изгонять боль из снова занывшего плеча. Говорить им с ведьмаком было не о чем. Ужин был готов через четверть часа. Геральт все также молча протянул Иорвету большой кусок чуть подсохшего хлеба и плюхнул на него сверху две шквочащие колбаски. Иорвет от души надеялся, что глаза его заблестели не слишком жадно, а уничтожил он еду не слишком быстро. Рубленное жирное мясо обжигало язык, струйка стекла по подбородку, но все это не имело никакого значения. Расправившись со своей порцией, Иорвет потянулся к поясной сумке. Там, надежно обернутое в белый платок, лежало главное его сокровище — длинная деревянная трубка с костяным мундштуком и наполовину уже опустевший кисет с третогорской махоркой. За все время пути Иорвет не вытаскивал их ни разу — не было ни времени, ни желания набивать трубку, но сейчас, казалось, для этого было самое время. Геральт расправлялся со своим ужином куда более неторопливо, и Иорвет чувствовал, как он время от времени поглядывает на него, будто хочет заговорить, но продолжает безмолвствовать, ожидая, видимо, от эльфа первого шага. — Спасибо, — решил Иорвет все же нарушить молчание — было как-то невежливо игнорировать того, кто обеспечил его сытным ужином и безопасной ночевкой. — Пожалуйста, — ответил ведьмак, сделал большой глоток из фляги и снова замолчал. Некоторое время между ними снова висела трескучая тишина. — Ты, стало быть, в бегах? — снова заговорил Геральт, подкинув в костер еще одну толстую ветку. Та зашипела, разделяя их густым столбом дыма. — С чего ты взял? — спросил Иорвет, подобравшись. Глупо было думать, что ведьмак решит присоседить к голове водяной бабы на своем седле еще один трофей, после того, как поделился ужином, но такая мысль вдруг очень отчетливо вспыхнула в мозгу эльфа. Далеко ли он сумеет убежать в темноте, отяжелев от еды и тепла? — Ну как же, — Геральт пожал плечами, — своей стаи у тебя нет, сам сказал. Для темерцев ты — вредитель, помогавший убить их короля. Для реданцев — нелюдь и отличная растопка. Для нильфов — беглый офицер. Для Нижней Мархии и Дол Блатанна — изгнанник и террорист. Незавидное положение для такой узнаваемой рожи. — Да, — немного помолчав, ответил Иорвет. От дыма костра и первой глубокой затяжки единственный глаз снова опасно заслезился, — выходит, что так. — Ясно, — все тем же тоном отозвался ведьмак, и на этот раз омут тишины между ними оказался глубоким и вязким, как болотная трясина. Иорвет почувствовал, что начинает дрожать, зубы предательски скрипнули по мундштуку, табачный дым обжег горло. Он закрыл глаз, и совершенно не к месту вдруг снова почувствовал, как знакомые теплые пальцы сжимают шею сзади. За время, проведенное в лесном убежище партизан, он позволял тем рукам касаться себя в куда более откровенных местах, но именно то, самое первое осознанное прикосновение всплывало в памяти сейчас всякий раз, когда темнота и одиночество наваливались на него неподъемным грузом. И еще голос, звучавший сквозь марево полузабытья. — Что слышно в Новиграде? — почти невпопад спросил Иорвет, отчаянно хватаясь за нити рвущегося разговора, лишь бы не молчать, лишь бы не дать себе погрузиться в бездну отчаяния и фантомных прикосновений, от которых становилось только хуже. Ведьмак, видимо почувствовавший его настроение, невесело усмехнулся. — Я предпочитаю не участвовать в войнах, — ответил он, — разборки Эмгыра и Радовида меня не касаются. Прозвучало это так независимо, что даже Иорвет расслышал в словах ведьмака фальшь. А, может быть, в памяти непрошенные всплыли слова человека — «это не твоя война, по крайней мере, пока…» — Сложно спокойно сидеть за столом в доме, стены которого в огне, — заметил эльф, — и происходит сейчас нечто куда более серьезное, чем разборка двух коронованных ублюдков. Ведьмак неожиданно усмехнулся. — Слышал я уже эти речи, — ответил он, — отсидеться на заборе не получится, и каждый должен делать то, что может. Я и делаю, но от меня одного мало что зависит. Ты вот тоже сражался за свободу и справедливость под Флотзамом и Вергеном — и что? Много ли счастья тебе это принесло? Иорвет очень отчетливо представил, как стремительно поднимается на ноги, выхватывает из костра алеющую головню и втыкает ее в спокойную, даже чуть ухмыляющуюся рожу ведьмака, не слушая его пронзительных воплей, но наблюдая, как бледная кожа плавится, вытекают кошачьи глаза, факелом вспыхивают волосы. Пусть сам он разделял это мнение — все его старания были напрасны, и сейчас не осталось никого и ничего, чем можно было бы дорожить. Но услышать эту простую истину из уст проклятого ведьмака было невыносимо. — Я хотел кое-что отдать тебе еще в Вергене, — вдруг снова заговорил Геральт — таким тоном, будто предыдущий разговор был простой дружеской пикировкой, — но после битвы не смог тебя найти. Иорвет замер, наблюдая за тем, как ведьмак медленно поднялся на ноги и отошел во тьму к своей лошади. Вернулся через минуту, держа в руках небольшой сверток. Протянул его эльфу и сел на свое место. Иорвет опасливо принял подношение. Светлой, немного потрепанной тряпицей было обернуто нечто, умещающееся на ладони, твердое и гладкое. Разворачивать это эльф не спешил. — Что это? — спросил он с прохладцей. — Это кристалл сна, — ответил Геральт, глядя на эльфа искоса, словно преподнес ему пикантный подарок и теперь хотел проследить за реакцией, — я нашел его в гнезде гарпий в горах под Вергеном. Иорвет медленно и аккуратно, как вытаскивают пчелиное жало из кожи, развернул тряпицу. Кристалл оказался мутным, зеленым и едва заметно мерцал в отблесках костра. — Гарпии похищают сны и тащат их в свои гнезда, как сороки, — пояснил ведьмак. — Я знаю, что такое сонные кристаллы, — раздраженно откликнулся Иорвет, — и что? Это мой сон? Там я, должно быть, играю на дудке и разделываю молочного поросенка? При моем образе жизни чаще всего мне снится еда. Геральт хмыкнул и покачал головой. — Нет, еды в этом сне нет, — ответил он, — и я зачем-то хранил его, чтобы он не попал в чужие руки, мало ли что. — Как это любезно с твоей стороны, — процедил Иорвет, — и что же там, раз уж ты счел нужным в него заглянуть? — ответ на этот вопрос он и так прекрасно знал, и вдруг испугался, что ведьмак произнесет имя, которое сам Иорвет называть избегал даже в собственных мыслях. — Ну, — ведьмак неожиданно на мгновение замялся, — на твоем месте я бы не хотел, чтобы кто-то еще его увидел. — Только я и мой доверенный ведьмак, — Иорвет зло скомкал ткань вокруг кристалла, подавил первый порыв бросить его в огонь, и вместо этого с нежностью, которую сам от себя не ожидал, спрятал его за пазуху. Не то чтобы сейчас ему снилось мало подобных снов — человек приходил в них каждую ночь. Но то были иные времена, тогда он сам еще не стал беглецом и проклятьем для всех, рядом с кем оказывался. Тогда в нелепых, непрошенных, запретных, возмутительных, прекрасных чувствах был какой-то смысл. Геральт задумчиво фыркнул. — Ничего себе у тебя сердце зачастило, — заметил он негромко, — я-то уже хотел рассказать, что мне однажды приснилось, как я пробрался в спальню к Трисс, а там Эмгыр в одном исподнем ждет меня на постели. Но, видимо, история эта не ко двору. Иорвет почувствовал, как у него разом пересохло во рту, а голову сковал горячий обруч злости — в основном, на самого себя. — Благодарю за заботу, — сказал он, подняв подбородок, — и за ужин. Думаю, мне пора двигаться дальше. Геральт покачал головой. — Скоро рассвет, — заметил он, — поспи, утром я провожу тебя через топь. Нам все равно по пути. Засыпая под ровный треск догорающего костра, Иорвет сомкнул пальцы вокруг твердого кристалла у своей груди. Впервые с тех пор, как он покинул партизанский лагерь, ему не снилось ничего. *** Ведьмак вел свою кобылу под уздцы, но та и сама точно выбирала твердые кочки, чтобы поставить копыта для следующего шага. Геральт, казалось, совершенно забыл о своем спутнике, шел вперед уверенно и быстро, не заботясь, поспевает ли Иорвет за ним, и даже в какой-то момент обратился к своей лошади с короткой поучительной речью — мол, ничего, Плотва, получим деньги за водяную бабу, отдохнем в настоящей корчме. Это было бы даже забавно, и Иорвет не удержался бы от ехидного замечания, если бы не ощущал себя пустой оболочкой, переставляющей ноги из чистого природного упрямства. Проснувшись вскоре после рассвета от ржания Плотвы, а не от очередного жаркого сна, он почувствовал, как последняя нить, собиравшая его сердце воедино, перетерлась и лопнула. Тропа сквозь топь вывела их к опушке легкого, просвечиваюшего золотом леса, и здесь она разбегалась на два пути — в сторону Вызимы и дальше, на восток, к границе Аэдирна. Геральт остановился и придержал лошадь. — Ну ладно, видимо, здесь наши пути снова расходятся, — сказал ведьмак, ставя ногу в стремя, — бывай, Иорвет. Может, еще свидимся. — Удачи на Пути, ведьмак, — Иорвет склонил звенящую пустотой голову, — еще раз спасибо за все. Геральт уже был в седле, но словно медлил, забыв, в какую сторону собирался поехать. Иорвет не двигался с места. — Последнее. Не думал, что стоит об этом говорить, но потом решил, что тебе это может быть интересно, — он похлопал лошадь по шее и посмотрел на Иорвета долгим тяжелым взглядом, — я встречался с Роше. Вместо спецотряда он теперь командует горсткой партизан на востоке Велена. Иорвет стиснул зубы — он не услышал, конечно, ничего нового, но во взгляде Геральта вдруг появилось такое цепкое, всепонимающее внимание, словно он лично держал им с человеком свечку, когда на узкой каменной лежанке они делали то, что происходило, видимо, во сне из кристалла. А еще имя резануло слух — в чужих устах оно звучало как святотатство. — Он ввязался в очень опасную авантюру, — продолжал ведьмак, не опуская взгляда, — и, скорее всего, доверился не тем людям. — Кто вообще доверяет людям? — Иорвет вскинул голову, но чувствовал, как холодные мурашки спускаются с затылка по спине. Геральт лишь усмехнулся. — Не знаю, зачем я решил тебе это рассказать, — он пожал плечами, — до свидания, Иорвет. Он наконец развернул лошадь и слегка ударил ее пятками по бокам, шепнув команду. Иорвету хватило пары секунд, чтобы сорваться с места и броситься вперед за мгновение до того, как кобыла перешла на частую рысь. — Геральт.- он обронил его имя, как тяжелый камень с собственного сердца. Ведьмак натянул повод, и кобыла послушно замерла. Геральт не оборачивался. — Помоги ему, — слова звучали придушено и жалко, Иорвет никогда не слышал свой собственный голос таким неубедительным, хотя внутри у него все горело, — у меня ничего нет, чтобы тебе заплатить, но я прошу тебя — помоги ему. Не дай ему умереть. Геральт молчал, и Иорвет чувствовал, как знакомая дрожь снова завладевает его телом. Все было напрасно, все впустую, и его порыв — нелепый, бессмысленный и жалкий — мог, должно быть, только рассмешить ведьмака, интересующегося лишь водяными бабами и чеканными монетами. Иорвет почти услышал эту его отвратительно знакомую усмешку. Тишина перехватывала горло. — Я сделаю, что смогу, — проговорил Геральт, чуть повернув голову, а потом снова пришпорил кобылу. *** Человек перестал ему сниться. Путь от той опушки, где они расстались с Геральтом, оказался не слишком сложным — Иорвет легко избегал встреч с патрулями, ночами взбирался на деревья, чтобы не быть съеденным тварями. Недостатка в новых стрелах в этих лесах не было — тут и там обнаруживались тела солдат, в брошенных деревнях можно было разжиться какой-никакой провизией, да и дичь время от времени встречалась ему на пути. Левая рука с каждым днем подчинялась все лучше. И все было бы совсем неплохо, если бы не проклятый человек, переставший приходить в его сны со своими настойчивыми просьбами съесть еще ложку бульона — или настойчивыми губами, чертившими влажную дорожку от мочки уха к ключице. Значило ли это, что наваждение покинуло Иорвета? Или что человек мертв? Или что эльф и в самом деле был на пороге смерти, где все теряло значение? Так или иначе, он каждую ночь засыпал, сжимая в ладони зеленый кристалл, и просыпался опустошенным. На стоянку нильфгаардцев он наткнулся однажды ближе к вечеру, когда бледный диск солнца уже затерялся за пиками деревьев. Иорвет узнал их по неторопливой тягучей речи, звучавшей в человеческих устах слишком резко. Двое мужчин сидели у небольшого костра, не скрываясь, грея озябшие руки, и эльф решил, что снять их обоих стрелами с ближайшей ветви будет совсем просто. — …теперь, — говорил один нильфгаардец, вороша веткой раскаленные угли, — войне, считай, конец. Я слышал, башку Радовида скоро принесут императору на блюде, а партизанская война закончится. Тогда можно будет наконец убраться с этого проклятого немытого севера и зажить нормально. — Жди, — хмыкнул второй, — с этими партизанами бодаться — все равно, что гайки жевать. — В Вызиме говорят, их главный заключил договор с императором, — ответил первый, — и теперь они вроде как наши союзники. — С такими союзниками никаких врагов не надо, — недовольно откликнулся его товарищ. Прижимаясь к стволу дерева, Иорвет опустил лук и убрал стрелу в колчан, теперь весь обратившись в слух. Смысл разговора был ему предельно ясен, и слова ведьмака вдруг обрели филигранно точную суть. Едва ли солдаты могли сказать еще хоть что-то интересное, но эльф вдруг решил для себя — если кто-то из них произнесет то самое, заветное имя, все будет решено. Последняя капля, переполнившая сосуд, должна была сорваться и упасть. Но нильфгаардцы замолчали. — Помнится, я видал гончие листы на этого Вернона Роше, — наконец выговорил второй, вытягивая к огню ноги, — в самом начале войны, когда мы только вступили в эту сраную Темерию. За его башку было назначено сто флоренов, как за ведьмака. — Ну теперь, возможно, за те же сто флоренов император и купил его башку, — хмыкнул в ответ первый. В ночной тишине тетива дважды звякнула едва слышно. *** На последней ночевке за один дневной переход до лагеря Иорвет наконец снова увидел его. У человека был недовольный взгляд из-под сдвинутых бровей, плотно поджатые губы и решительная поза того, кто не станет разговаривать и сразу ударит, если почует слабину. Таким он увидел его впервые, совсем недавно — и бесконечно давно по человеческим меркам. Таким он видел его потом множество раз, пока в самом деле не разглядел. — Иорвет, — голос человек звучал насмешливо и звонко, — обычный выродок. И даже сквозь сон эльф почувствовал улыбку на собственных губах, а тон его оказался певучим и мягким. — Вернон Роше.