поцелованные солнцем

Воздух на автостраде и вблизи неё стоял горячий и сухой — стрелка на часах показывала чуть больше полудня, на небе ни облачка. В тени под крышей заправки было хоть немного полегче, но, когда, расплатившись, Мин И вышел из магазинчика с кондиционером обратно на улицу, снова стало ужасно. Ши Цинсюань устраивал потягушки рядом с машиной, а Хуа Чэна с Се Лянем Мин И заметил метрах в пятидесяти: оба, приложив ладони козырьком ко лбу, разглядывали что-то вдали и переговаривались между собой. И ведь, черт бы побрал самоубийц, стояли на самом солнцепеке. Когда Мин И приблизился к машине, Ши Цинсюань уже сидел на капоте, подтянув одну ногу к груди и придерживая ее рукой. Его кожа, всегда теплого оттенка, теперь совсем уж золотилась — потому что было лето, солнце сияло почти каждый день, и он как будто питался его лучами. Его отросшие волосы были собраны в маленький хвостик на затылке, рукава футболки закатаны, а подол поднят и завязан узлом так, что открывалась талия — еще больше золотистой кожи. Мин И чувствовал себя таким геем прямо сейчас. Ши Цинсюань разглядывал наклейки на своих ногтях, а потом поднял голову и с улыбкой протянул руку к Мин И, как бы прося его скорее подойти. Мин И сделал еще несколько шагов и, оказавшись на расстоянии вытянутой руки, не успел опомниться, как очутился в тесных, а от жаркого дня еще невыносимо липких объятиях. Ши Цинсюань, уткнувшись лицом ему в живот, что-то пробормотал, и стало еще невыносимее. "Что?" — переспросил Мин И, сморщившись, и попытался отпихнуть Ши Цинсюаня от себя подальше. Тот, к его великой радости, поддался. — Люблю тебя, — сказал он, улыбаясь еще шире и теплее. Мин И фыркнул, игнорируя свое глупое сердце. Ши Цинсюань всегда был таким. Видимо, думал Мин И, когда язык без костей, легко разбрасываться подобными словами, кричать "я люблю тебя" на каждом углу для всего мира. Только его собственное глупое сердце могло выдумать себе невесть что. Глупое-глупое-глупое-глупое-глупое-дурацкое- — Эй, вы, — покричал, нахмурившись от заполнивших голову слов и мыслей, Мин И в сторону Хуа Чэна с Се Лянем. — Да, вы! Поехали! Се Лянь, стоя на каком-то куске бетонного ограждения, крикнул: "Идем!", Хуа Чэн подал ему руку, чтобы помочь слезть. — Ох, голубки, — вздохнул Ши Цинсюань рядом, озвучивая мысли Мин И, только с прямо противоположной интонацией. — Хуа Чэн так обожает его, всегда такой заботливый. Не то что ты, — он пихнул Мин И локтем в бок. — Вредный Мин И, никогда от тебя доброго слова не дождешься. — Замолчи. — Вот, видишь! — воскликнул Ши Цинсюань. Теперь они смотрели друг другу в глаза. Мин И захотелось сглотнуть. Захотелось сдаться. Ши Цинсюань продолжил, теперь его голос был тихим: — Но я все равно тебя люблю. Затем он спрыгнул с капота и пошел готовиться к дороге. Только хлопок закрывшейся двери вывел Мин И из оцепенения. Он обошел машину и забрался на заднее сидение за кресло водителя: следующий отрезок пути он будет спать, а не пялиться на руки Ши Цинсюаня, держащие руль, и еще больше на выражение его лица — невозможную смесь беззаботности и серьезной сосредоточенности.