Редкие звонки

Когда ты в течение восемнадцати лет проводишь каждый день с человеком, сложно поверить, что у вас может быть личная жизнь, а не одна на двоих. Собственная спальня, никакого шума по вечерам, свободная ванная комната утром — не об этом ли он мечтал все эти годы? Именно об этом. Тогда почему пустота ощущается насколько явно? И что делать с этим чувством? Тсуму не звонил. Ни разу за две недели. Один раз за месяц. Три раза за два месяца. Пять сообщений в сумме. Ни разу не приехал, не навестил, не прислал новое фото. Как будто в момент разъезда их перестало связывать хоть что-то. Так странно и глупо. Был близкий человек — и вот вы уже играете в чужих, делаете вид, что и не было никогда этого тонкого и невидимого. Как будто и не было ни ночных разговоров, ни поездок к морю, ни совместных завтраков. Словно не было всех тех вещей, после которых стыдно смотреть в глаза другу, что уж тогда говорить о родителях. На кого еще Тсуму сможет смотреть так, кто еще увидит его в момент слабости — таким близким, с красными пятнами по лицу и шее? Кто будет ухаживать за ним в момент болезни? От кого он будет прятать улыбку в подушку? С кем он будет делить одежду, душ и кровать? Кого сможет назвать своим? Хотелось не думать, не волноваться и не беспокоиться. Хотелось играть по негласным правилам. Ничего не было. У Атсуму всегда всё просто. С улыбкой. Они стольким вещам научились вместе и одновременно. Но, видимо, как не чувствовать себя ненужным и бесполезным, Тсуму научился без него. У Атсуму всегда была крупней ладонь. И горячей. Он уверенно обхватывал его руку, сжимал, когда были наедине, зацеловывал каждый палец, строил планы на будущее. Совместное. Он не звонил пятнадцать дней. Плохо, что они вместе научились быть упертыми. Позвонить первым — признать поражение. Он скучает. Он никогда не скажет об этом вслух. На девятнадцый день он слышит разговор матери с ним. Она радуется звонку, расспрашивает обо всём на свете и напоминает про еду. А после протягивает трубку. Тсуму весело здоровается, извиняется за долгое отсутствие (зачем, опять пропадет) и рассказывает о жизни. Осаму и сам не замечает, как оказывается на кровати с телефоном под ухом. Хочется смеяться от одного звонка. Хочется обнимать, целовать, заботиться. Хочется всего Тсуму, сейчас и всегда. Близко-близко. Голос Тсуму чудесный, его интонации и слова. Всё такое родное. Хочется кричать в трубку «Я твой». Хочется верить, что связь никуда не пропала, они всё еще вместе, рядом, нужные. Что они всё ещё весь мир друг для друга. Осаму бы не хотел прощаться, но это не его выбор. У Атсуму учеба, тренировки и новые друзья. Он постоянно слышит столько историй, дат и имен, но никогда не слышит самое важное — я скучаю, я хочу домой и быть рядом, ты мне нужен. Не скучает, не хочет, не нужен. Осаму верит, что продержится до следующего звонка. Но идет двадцать шестой день, мать на работе, и одиночество накрывает слишком сильно. В комнате ночью, как всегда, холодно — одного дыхания мало, чтобы согреть все помещение, и одеяло не способно заменить человека под боком. Ничто и никто не способен. Не хочется навязываться. Влезать в чужую жизнь. Напоминать о прошлом, которое Атсуму так настойчиво игнорирует. Но сложно не набирать привычное сочетание цифр на экране. Только обычно он так и не находит сил нажать на вызов. Сегодня что-то сломалось. — Эй, Саму, ты видел время? Что случилось? — голос сонный и хриплый, несложно представить, как Атсуму потягивается и зевает. Для этого не нужно быть рядом. Память заботливо подкидывает нужные кадры. — Хотел узнать, как ты, — с сомнением. Это не ложь, но и не вся правда. — А, у меня всё хорошо, тренируемся с утра до ночи, представляешь? — смех Тсуму заставляет сердце сжаться — так давно он его не слышал. Как хочется слышать чаще. — Я и не думал, что можно тренироваться ещё больше. Как там мама, всё хорошо? Она нашла нужную статуэтку, помнишь, она просила найти сфинкса сантиметров сорока? — Я соскучился, Тсуму. Так сильно. — Саму, — на выдохе, чуть ли не шепотом. Конечно, скучал один он, можно и не сомневаться. Видимо, Тсуму научился отпускать людей, в отличие от него. — Ничего, ты не должен отвечать. Можно убеждать в чём угодно других. А собственное сердце обмануть трудно. Сдерживать слезы еще трудней — но не хочется плакать в трубку, волновать. Показывать, что он сломался первым. Никто не виноват. Жизнь, всякое бывает. — Саму, если бы ты только знал, как мне тяжело это дается. Мой глупый брат, как же я хочу домой. Как я соскучился по матери и по нашей команде. Как мне не хватает тебя. — Ты приедешь на каникулы? — Я не уеду тогда обратно. — Тебе и не нужно. — Саму, если я не рядом, это не значит, что я забираю слова обратно или пытаюсь делать вид, что что-то забыл. Я помню. — Но тебе нужно быть в этом университете, конечно. — Саму- — Я буду ждать. — Знаю, — было слышно, как Тсуму выдыхает с улыбкой. — И я ведь не говорил «прощай», хорошо? — Хорошо. — Я позвоню завтра. — Не нужно. Опять будет тяжело. Спокойной ночи, Тсуму. — Глупый старший братик, как я хочу быть рядом. Люблю тебя, спокойной ночи. Его ответ «Я тоже» улетел в пустоту — Тсуму положил трубку раньше. Атсуму был ужасный. Худший во всём. Саму быстро открыл записи звонков и обрезал последний до нескольких секунд. Больше и не нужно. Засыпать под голос Тсуму — лучшая из худших пыток. Хочется быть рядом. Чувствовать его тепло. Но с голосом в наушниках можно и потерпеть. Дождаться обратно. Скучает и любит. Не пытается отрицать, как делал это раньше. Этого пока что может хватить.