Голоса морей

Она слышит его. Море. Тоф действительно умеет слушать. Наверное, никто не слушает его так внимательно, как она. Никто не сравнится с ней в этом. Даже щепетильная и преданная своему делу Катара — дитя стихии, выросшее на сказках о морских чудовищах и легендах-страшилках о сошедших с насиженных мест ледниках-кочевниках — гигантских и величавых — забравших с собой на илистое дно не один десяток душ — в основном беспечных рыбаков (таких, например, как Сокка), реже — магов-самоучек, которые так и не научились должному уважению к водной материи. Только дурак ставит свои навыки выше природы — это знает и Тоф, никогда не перечившая ставшим её проводниками кротобарсукам, даже несмотря на свой скверный характер, и Катара, медленно и терпеливо изучавшая все особенности воды. Тоф напрягает и так тонкий слух и запечатлевает в кристально чистом сознании каждый звук, каждый шелест и шорох. Пропускает сквозь себя его приглушённое дыхание и старается дышать в унисон. В конце концов, для Катары море — это всего лишь мудрый учитель-наставник; для Тоф же оно — опаснейший враг, самый большой страх — её глумливый крах, с которым ей ни справиться, ни расстаться. Тоф считает про себя до трёх и пытается ухватить сегодняшнюю мелодию. Она уже давно выучила — вода никогда не повторяется; всякая, она имеет уникальное звучание, свою тональность, свой ритм… Сегодня… сегодня вода смеётся над нею, щерится, скалится; у неё знакомый голос, тембр, полурастроганный рык, и Тоф сдаётся ей — жмурится, нервно закусывает губу и внутренне шепчет, словно мантру: «Я справлюсь, я справлюсь, я справлюсь». И сама себе же не верит. Глупая. Сумасбродная. Жалкая. Рядом с морем Тоф всегда кажется себе убогой и уязвимой. И ей, гордой и тщеславной, от этого тошно — Тоф ненавидит быть слабой, потому что это напоминает ей те времена, когда её пеленали в шёлковые платья и держали на золотой цепи в роскошном саду недалёкие родители, не желавшие верить истошно зовущей на помощь дочери, не способные понять боль заточённого в тюрьме борца за свободу. Слепого бандита… Который сторонится моря, бежит от него так далеко, как только может. Тоф судорожно сжимает ладони в кулак, оставляя на коже красные следы-полумесяцы, и шумно выдыхает. В голове бьётся шальная мысль, что ей не пережить этот день, и смешливая вода вторит ей весёлым плеском — сочным, жилистым, п о х о р о н н ы м. Море-море-море. Явление без собственного имени, его можно назвать только морем, будь оно Южным, Северным или бывшим сейчас перед глазами заливом Хамелеона, — всё это безымянная, полная, абсолютная анархия, нечто, обобщённое с великим трудом и не признающее имён. И все имена Тоф канут в лету. Здесь она не великий маг земли, не наследница богатой семьи Бейфонг, не учитель Аватара. Она просто Тоф. Ничтожный, не способный встать с колен ребёнок, у которого нет ни имени, ни призвания. Ребёнок, что в святом ужасе молится жестоким пепельно-ультрамариновым волнам и безвольно, словно старая кукла на ржавом шарнире, склоняет уставшую голову вниз. Да, сейчас она была этим самым ребёнком. И это звучит как приговор... Неумелое неуклюжее дитя. Дура. Нога скользит совершенно неожиданно — Тоф даже пикнуть не успевает. Ступнёй она собирает все занозы разом и ощущает, как деревянная доска задушенно скрипит, прогибаясь под её весом. Полузатонувшая тропа-мост болезненно раскачивается, и влажная поверхность становится настолько неустойчивой, что Тоф закономерно собирается встретиться лицом к лицу с беспощадной стихией. В теле тут же разрастается, словно розовый куст, слепая паника, немой агонией заполоняющая её мысли, её душу, всю её суть. Тоф двадцать три. Тоф до сих пор не умеет плавать. Тоф готовится умереть. Её глаза закрыты, внутри что-то истерически трепещет, но… но боли она не чувствует. Над ухом раздаётся смешок, и её обдают жарким дыханием: — Серьёзно? Спустя столько лет ты опять за своё? — голос Сокки хрипит, в нём Тоф улавливает вибрации беспокойства, хотя он отчаянно и старается скрыть это тлетворное волнение за самонадеянной бравадой и немного циничным юмором. Тоф бы грязно усмехнулась, если бы могла (ведь её сердце всё ещё трепыхается в грудной клетке маленькой безмозглой птицей), потому что Сокка никогда не умел быть безразличным. Сокка никогда не умел быть в стороне. Не умел не спасать её жизнь чёртову дюжину раз. — Спустя столько лет я всё ещё слепа, Сокка, — жёстко выплёвывает она с упрёком, как делает это всегда, когда желает скрыть смущение за наигранным раздражением. Сокка не обижается — она угадывает улыбку в его расслабленном дыхании и немного успокаивается, потому что быть в позиции слабого — не для неё, но в компании Сокки — можно — можно снять удавку с шеи и позволить кому-то узнать свою маленькую тайну. Ту, в которой Тоф Бейфонг нуждается в помощи и не отталкивает того, кто эту самую помощь предлагает. Тоф Бейфонг взрослеет и учится на собственных ошибках. В этот раз она не отказывается от руки, протянутой к ней. Но, быть может, всё дело именно в том, кому эта рука принадлежит. Ведь в конечном счёте, хотя они брат и сестра, Катара и Сокка в сущности совершенно разные… А потому Тоф впивается в эту руку так крепко, что у Сокки, кажется, трещит по швам лучевая кость. И, конечно же, Тоф делает это в отместку. Не для того, чтобы почувствовать себя в безопасности рядом с человеком, которому она бы без раздумий доверила собственную жизнь, вовсе нет. Сокка устало вздыхает, но благоразумно молчит — и о невероятном упрямстве напарницы, и о тянущей боли, распространившейся до дельтовидной мышцы, и о нервном подрагивании её ресниц, которое знакомо ему до последнего взмаха ещё с того самого дня, когда они сидели на отвесной скале и исповедовались друг другу. Она — о страхе остаться одинокой; он — о желании любить и помнить. Он пытается не обращать внимания на тёплые пальцы у себя на предплечье, на мягкие тёмные волосы, которые щекочут шею (Тоф всё ещё немного ниже его), на пыльный запах травы, свежей глины и цветочной пыльцы, исходящий от её кожи. Сокка затирает в памяти воспоминания о непослушной девочке-беглянке новыми картинками. На них у Тоф более острое лицо, осунувшееся от многих неудач и напряжённой работы, и более серьёзные глаза — всё такие же бесцветные, всё такие же полные жизни. Сокка порою тонет в них, захлёбываясь прозрачными каплями, стекающимися в целый океан — стремительный и непокорный. Он лишь надеется, что Тоф по-прежнему непроницательна в человеческих отношениях и не видит этот его жадный взгляд, которым он раз за разом выискивает в ней солнечную искру, поселившуюся в зрачках подземного зверёныша, которая никогда не гаснет и всегда освещает ему путь. Тоф умеет жить моментом; Сокка же умеет быть рядом. Он делает уверенный шаг вперёд, ощущая, как синхронно с ним, нога в ногу, двигается Тоф. Сокка аккуратно направляет её, не позволяя наступать на прогнившее от воды и времени дерево, и бережно прижимает к себе, когда им нужно переступить очередную пробоину в тропе. Тоф безропотно следует его молчаливым указаниям, и это ещё одна вещь, которая изменилась в ней, — Тоф умеет слушать других. Сокка резко сжимает руку на её талии и петляет в сторону, отчего Тоф неприязненно хмурит брови, но по-прежнему не издаёт ни звука. Она всё видит, чувствует, как особо резвая волна сменила течение и, пошатнув хлипкий мост, унесла с собой несколько дышащих на ладан досок. Остатки вибрации сообщают ей, что впереди их ждёт большая дыра, через которую, вероятно, придётся прыгать. Но пока её это не волнует — всё ещё сведённые к переносице брови и напряжённые мышцы её лица подсказывают Сокке, что что-то не так. Он скашивает взгляд вниз и замечает, что её левая лодыжка немного покраснела. Он также отмечает, что Тоф старается не наступать на эту ногу всем весом, и всё сразу становится понятно — она её повредила, наверняка подвернула. — Ты в порядке? — вкрадчиво спрашивает он и сам кривится от того, как нелепо и глупо звучит. Тоф смачно фыркает и преувеличенно воодушевлённо (как тогда, в свои неполные четырнадцать) отвечает вопросом на вопрос: — А когда было иначе, принц бумерангов? Это выводит из себя — она куксится, язвит и откровенно насмехается над ним. И он, к сожалению, ещё не настолько мудр, чтобы не поддаваться на очевидную провокацию. — Тоф! — восклицает он ущемлённо — сущий мальчишка! — Сокка. Её голос обдаёт его холодным ветром, земельной строгостью, стальным спокойствием, и его отпускает. Она всегда так действует на него — словно ушат ледяной воды на голову, словно погружение в густую тьму моря — солёного и едкого. Он не отвечает ей, понимает, что она права, — этот фарс ни к чему: они оба знают, что случилось, и это небольшая, но неприятность, однако нет в мире такой проблемы, с которой они бы не справились вместе. Они продолжают путь и становятся всё ближе к той пропасти, которую им нужно будет обмануть. Тоф задерживает дыхание, и Сокка слышит, как в её голове бьётся настойчивая мысль, тревога, заставляющая её едва заметно подрагивать от каждого плеска воды. Он жмётся крепким боком к её, и едва сдерживается, чтобы шутливо не ойкнуть, намекая на то, какая она худая, ведь кости её рёбер и правда впиваются ему в кожу, и это больно. Тоф не пытается уйти от его прикосновений, но он ощущает, как напрягается её тело, и он не знает, от чего именно, — от того, что впереди пугающее её препятствие, или от вынужденной близости. Потому что его самого это ни разу не волнует; волнует его то, что он сильно бы огорчился, если бы этой проплешины в мосте не было… Сокка группируется рывком, буквально впиваясь своим телом в её, и, обхватывая прочным кнутом руки талию Тоф, прыгает. Для Тоф эти секунды полёта длятся вечность, и в эту маленькую жизнь она старается обрести себя заново — впитывает аромат свежей воды и тихий стонущий вздох Сокки, который ощущается чем-то родным и далёким одновременно. Он мягко, как кошка, приземляется на деревянный брус и её ставит рядом с собой, придерживая, чтобы она не потеряла равновесие. И это бред, потому что стойка у Тоф каменная, её не сбить с ног (разве что огромной волной), но Сокка всё равно заботится о ней, вероятно, каким-то своим гениальным шестым чувством предсказывая, что он сам для неё является этой монструозной волной, способной убить прежнюю Тоф, снять слой грязи и найти что-то совершенно новое под её вечной бронёй. Тоф мелко вздрагивает, переводя дыхание, и Сокка интерпретирует это по-своему: — Не волнуйся, скоро конец, — бодро откликается он, и Тоф мгновенно вскидывается, подбирается, будто готовая наброситься на него змея, недовольно порыкивает: — Пошли уже, — и чтобы доказать свои намерения, свою самодостаточность, решительно шагает вперёд. Но её тут же ведёт в сторону, из-за чего она шипит разъярённо, злясь на себя и свою дурость. Сокка снисходительно покачал бы головой на это, но ему ещё дорога жизнь, поэтому он молчит. — Только попробуй сейчас что-нибудь сказать, — угрожающе шелестит она, и Сокка не отвечает — лишь снова берёт её под локоть и ведёт за собой. Да, он молчит. Но тонкая усмешка на его губах говорит куда больше. Они уже близко — Тоф чувствует это, вода под её ногами затихает, и она слышит зов земли. Она совсем у цели, ещё чуть-чуть, и она будет в безопасности. Однако все её мечты рушатся, когда она вновь ничего не чувствует под ногами — абсолютно ничего — даже нет ледяной кусачей воды, от которой у неё мурашки по коже, сплошной вакуум, п у с т о т а. Это настолько пугает её, что она даже не сразу включает свои аналитические способности и понимает, что причина всему этому то, что Сокка поднял её на руки с такой лёгкостью, словно ему это ничего не стоило, и продолжил нести. Но всё же вскоре она осознаёт происходящее и начинает машинально дёргаться, извиваться скользким ужом, норовя сбежать. Сокка недовольно цыкает: — Тише ты, уроню же. — Ты что творишь, бестолочь?! — возмущается она, снова пытаясь слезть с его рук. Голос у неё ломается, срывается, и уже сейчас Сокка никак не может сдержать ухмылки: ему нравится эта чересчур сильная реакция, это в стиле Тоф, а Сокка обожает беситься с ней и бесить её — как в старые-добрые времена. — Ничего такого, чего бы ты сама не хотела, — самодовольно откликается он, а затем понимает, насколько двусмысленно это звучит, успевает порадоваться своей остроте и спешит добавить, пока ему не прилетело так, что он потом и имени своего не вспомнит: — Точнее того, чего бы не хотела твоя больная нога. — У меня не болит нога, идиот, — спорит она и чувствует на себе скептический взгляд Сокки: — Я не люблю, когда ты лжёшь мне, Тоф. — А я не люблю, когда ты ведёшь себя как надменный козёл, — парирует она, отворачиваясь от него. Её щёки стремительно краснеют, и уши горят так, словно она снова несмышлёная четырнадцатилетняя девчонка. Чёртов Сокка. Вечно строит из себя героя. Никогда не оставляет её одну… — Отпусти, — внезапно просит Тоф так тихо, что даже не уверена, что слышит саму себя. Сокка на мгновение замирает, тело его вмиг превращается в натянутую струну. Это всего доля секунды, но Тоф легко читает его реакцию. Она слышит, как Сокка перестаёт дышать, как тяжело ходит шар кадыка в его горле, как перекатывает он вязкую слюну языком. Слышит горячее сердце за клеткой из рёбер. Сокка напоминает ей хищное животное в засаде — вот-вот нападёт. Но вместо этого Сокка отвечает ей таким же судорожным шёпотом: — Мы почти на месте. Он опускается на колени, осторожно укладывая её на землю, и просит подождать, уходя. Тоф даже не спрашивает, куда, ей плевать — потому что она наконец-таки свободна от его тисков и наконец-то на земле. Она чувствует её твёрдость, её приторно-терпкий запах, вдыхает полной грудью тяжёлую пыль. Она любит землю и готова расцеловать её. Тоф никогда никого не целовала. Только её — её родную мать, в чьём лоне она родилась. Когда-то давно она коснулась губами тёплой почвы и больше никогда не могла забыть её вкус. Вкус дома, покоя, безмятежности. Совершенно не такой, как у безумного моря — бескорыстного и своенравного, благословляющего и карающего. Люди, рождённые у моря, такие же. И Тоф не умеет их любить. Наверное, это к лучшему. Она закрывает глаза (просто для приличия) и снова слушает — море где-то там, за перевалом, там же, где и Сокка, и в голове почему-то мелькает мысль, что это не случайность, что место Сокки, как и этой сошедшей с ума воды, — как можно дальше от Тоф. Это почему-то огорчает, режет ножом по самому больному, и Тоф это не нравится. Дурацкое чувство одиночества накатывает на неё, и что-то тихонько протестующе скрипит в ней — она не хочет отпускать. Море или Сокку она ещё не решила… Но, похоже, её саму отпускать тоже никто не собирается. Юркие пальцы хватают её пятку — аккуратно, но цепко — так, что она, дёрнувшаяся было от неожиданного жеста, ничего не может с этим поделать. Сокка возвращается очень быстро, и она слышит его шаги, которые врезались ей в память уже слишком давно, но предугадать его действия она не в состоянии. В этом и заключается прелесть Сокки — он опасен. Для неё, в первую очередь. Его гениальный, порой абсурдный разум ей, простой и приземлённой, понять трудно, а оттого у неё складывается впечатление, что она постоянно играет с ним партию пай-шо, решает невообразимую головоломку, но раз за разом терпит неудачу. Вот только Тоф — упёртая, она не привыкла принимать поражение, а потому позволяет Сокке донимать себя, пока не придумает способ победить его. Глупая свободолюбивая Тоф не знает, что побеждать ей никого не надо. Сокка прикладывает какое-то растение к её ноге и мягко растирает. Его движения медленные, выверенные до миллиметра — ничего лишнего Сокка себе не позволяет (и это удивительно для спонтанного и дерзкого мальчишки, каким он всегда был), но Тоф всё равно чувствует, что стена между ними падает, что это явное пересечение черты — береговую линию размывает солёной водой, и она порывисто выдыхает. Приятный холод расползается по месту ушиба, и боль постепенно уходит. Сокка забавно сопит, полностью отдаваясь процессу, а Тоф «рассматривает» его — жёсткая напряжённая рука, держащая её ногу навесу; грубая ладонь, невесомо скользящая по лодыжке, щекочет кожу, но Тоф не хватает сил даже на то, чтобы ехидно оскалиться, — эмоции и так раздирают её — незатейливые заботливые прикосновения концентрируют всё её внимание на себе. В какой-то момент Тоф кажется, что и дышит Сокка в такт собственным пальцам, проходящимся по ребру её стопы маленькими перебежками. Он втирает ей в кожу что-то желейное, похожее на густой сок растения, но Тоф не сильна в ботанике и в целебном искусстве тоже, а потому даже не делает предположений на этот счёт. В конце концов, хоть Сокка никогда и не был в этом особенно хорош, она целиком и полностью доверяет ему, а ещё Катаре, которая наверняка всё-таки заставила брата выучить самые основы. Далее он откуда-то достаёт эластичный бинт (наверняка это всё его военная подготовка, ведь Тоф не такая практичная) и умело фиксирует больную ногу. Когда он заканчивает, то резко наклоняется вниз и коротко клюёт её горячими губами в коленку, напоследок как-то затравленно усмехаясь чему-то. Тоф заторможенно лягает ногой, пытаясь попасть костью ему в подбородок, но он ловко уворачивается, теперь уже откровенно смеясь над ней. Тоф же не смешно ни разу — ногу будто кипятком обдали, а в голове стоит непроницаемый шум. И чувство чего-то необратимого наступает ей на горло. Они делают привал — до места назначения ещё полдня хода, но Сокка наотрез отказывается куда-либо идти. «Пока твоя нога в таком состоянии, я не двинусь с этого места», — говорит он и в ответ получает шипящие маты и нехилую такую дрожь земли у себя под ногами. Тоф строит палатку из четырёх каменных плит, полностью скрываясь от него, и это напоминает ему несуразного ребёнка, но Сокка не говорит этого вслух — всё равно его не услышат, а он уже привык — с Тоф нужно говорить иначе… Он ловит рыбу, разводит костёр и даже не пытается приблизиться к чужой крепости. Сокка — хороший стратег, он знает всё о средневековой обороне и умеет брать измором, на штурм он сейчас не пойдёт — иначе точно останется без головы. К тому же, он отлично помнит поговорку, рассказанную учителем Пиандао: если хочешь заставить человека снять одежду (читай: броню своенравной принцессы Бейфонг) — не сжигай её, просто согрей этого человека.* Сокка выучил это правило наизусть и придерживается его, потому что знает, что хочет не сжечь, но согреть… Угли почти истлевают, и он собирается за новым хворостом, а когда возвращается, то крепости уже нет, а беглянка… В общем, беглянки тоже нет. Тоф выбирается сразу же, когда становится понятно, что Сокка отошёл от их стоянки на приличное расстояние и что этого времени ей хватит. Хватит, чтобы не попасться ему на глаза, чтобы проковылять мимо его внимательного взгляда. Чтобы сбежать. Она даже не обращает внимания на заботливо оставленную у костра порцию рыбы и проскальзывает на какую-то узкую дорожку. Она торопится, но боль в ноге и правда не даёт ей двигаться, как обычно, и поэтому она зло шипит, терпит ноющую резь в лодыжке и всё равно идёт, не особо заморачиваясь о попадающих ей в лицо ветках кустов. Но в конце концов дорога и окружающая её капканом зелень заканчиваются, и ей в голову ударяет пьянящий запах морской соли. Она снова на берегу. Море приветствует её — уже мягче, благозвучнее. Распускает свои волны, как бутоны цветов, как отческие объятья, и зовёт её. И Тоф почему-то делает шаг ему навстречу и замирает, вслушиваясь в прокуренные хрипы вечерних вод, в заполошный взвизг одинокой чайки, в стук собственного сердца — отрывистый и испуганный. Почему-то сейчас ей очень жалко, что она ничего не видит. Катара говорила, что море прекрасно, что оно — это сила, это энергия, это лазурное марево, перламутровый шёлк, в котором собрались все цвета мира. Тогда она перечисляет ей их все, но Тоф и половины не знает, а если уж совсем начистоту, то она и не в курсе, чем зелёный отличается от красного, разве что первый — цвет народа Земли, а второй — огненных магов. Наверное, это даже к лучшему, потому что Тоф и так хватает всего — тлетворно сильного запаха — едкого, забивающегося в ноздри, щекочущего лёгкие; звуков — скрежетание маленького крабика, застрявшего в водорослях, щебет пролетающих над самой кромкой воды птиц-пересмешниц, завывание свистящего ветра и, конечно же, лай сорвавшихся с цепи волн. Они надрывают глотки и бросаются на неё дикой стаей — она инстинктивно отшатывается назад, но они лишь преданно лижут ей ноги. Эта смена настроения завораживает и пугает её одновременно, это непостоянство ей трудно предугадать, но совершенно внезапно Тоф понимает, что ей хотелось бы так же — быть не беспечной, а просто свободной. Она так рвалась к этой мнимой воле, но только оказывалась в тисках собственного легкомыслия, ребяческой опрометчивости. Море же могло многому её научить. Проблема лишь в том, что море — не её стихия. Оно кусается, и вот сейчас особо резвая волна вновь летит к ней, и Тоф неосознанно пятится, но её спина натыкается на что-то твёрдое и тёплое. Смешка не раздаётся, но учащённое дыхание сдувает тёмную прядь волос и снова жарит ей кромку уха. Тоф вздрагивает всем телом — больше от перепада температур, убеждает она сама себя, — и внутренне стонет: ну и какой из неё маг земли, если к ней можно вот так легко подкрасться?! Только вот Сокка много лет учился подходить к ней незаметно. Незримо находиться подле плеча, не давя и не навязываясь. Сокка учился любить дитя земли. Он молчит, и Тоф не торопится прерывать эту гипнотическую тишину. Море впереди неё заливисто стрекочет, посмеивается игриво, а Сокка дышит мерно, ладно, как-то одухотворённо. Его грудная клетка встречается с её острыми лопатками, и, наверное, ему больно, но он не отстраняется. Между ними больше нет пространства, нет воздуха — и пропасти больше нет. Только он и она, кожа к коже. Тоф слушает. Тяжёлый пульс Сокки, его решительность, его желание чего-то… Такой Сокка кажется ей невероятно взрослым. От него пахнет мускусом и солью, и гарью — той, что от костра, той, что возникает каждый раз, когда она сбегает от него. Сокка больше не хочет лгать — ни себе, ни ей. Он — дитя моря, и он бесконечно влюблён в свой берег, своё пристанище. То, которое всегда будет лишь для него открыто; то, которое — неприступная крепость, каменная палатка, в которую он постоянно ищет вход. Он обхватывает её рукой под грудью и прижимает к себе ещё ближе, вздыхает устало, так, словно готовится к нырку, и прижимается шальными губами к её загривку. Это даже не поцелуй, а электрический укус — Тоф ломает от щемящей нежности, от стальной уверенности, от немой просьбы. Сокка больше не хочет никого терять. И он просит её остаться. Его рука скользит вдоль её, пальцем он проводит по линии жизни на её ладони, щекочет тонкую кожу, задевает пальцы и переплетает их со своими. Он не согласен больше её отпускать. От этого прикосновения-признания Тоф прошибает молнией, воздуха в лёгких не хватает, и она сипит, словно попала под огромную волну, которой больше не может сопротивляться. — Сокка… — она тонет, и ей кажется, что сейчас она разревётся, как маленькая девчонка, потому что справиться с таким наплывом чувств ей не под силу — уж точно, не в одиночку. Сокка приоткрывает рот и губами сжимает бледную кожу, заставляя её замолчать. Влажное и жаркое пятно, как метка, как посмертная подпись, горит на ней, но Тоф боится вовсе не этого. — Знаешь, что самое прекрасное в море? — Тоф боится потерять то трепетное тепло в её ладони. Она отрицательно мотает головой и мысленно молит не покидать её тогда, когда он нужнее ей всех прочих нужд. — Оно умеет ждать. «Не торопись», — шепчет своевольное море и растворяется его выдохом у неё в голове. Тоф бесконечно благодарна ему за это — за то, что ей дают выбор, и потому несмело сжимает пальцами чужую ладонь. Сокка улыбается ей в затылок и проходится кончиком носа по изгибу шеи. От него исходит какое-то умиротворение — оно усыпляет бдительность, заглушает тревогу, и Тоф поддаётся ему, позволяет направлять её, когда Сокка двигается чуть вперёд, заставляя её сойти с берега в бурлящую белой пеной воду. Ноги тут же обволакивает кислотная прохлада, но в этот раз ей не страшно — ей тепло. Сокка ждёт и заставляет ждать её. Тоф проходится шустрыми пальцами по дну, насчитывает с десяток разнообразных камней, случайно задевает пяткой гладкую спину проплывающей мимо рыбёшки, успевает запутаться в нитях водорослей, и каждое из этих событий отдаётся в её сердце чем-то трепетным и любимым. Море раскрывает перед ней свои просторы, и она открывается ему в ответ. Тонкая улыбка стекает на её губы, когда она ощущает под стопой внезапно вскрывшийся подводный поток — воздух всплывает вверх, и пузырьки кислорода забавно бьются о её ногу, заставляя сдержанно усмехнуться. Море на ощупь как шёлковое платье, но оно не сковывает, не сдавливает путами руки и ноги, оно освежает и позволяет увидеть новый, абсолютно ей незнакомый мир. Со своими тайнами, страхами, радостями. С совершенно иной жизнью. Сокка знакомит её с ней. Сокка учит её любить море. И Тоф не отказывается. Она не умеет любить детей моря, да. Но в конце концов, хотя они брат и сестра, Катара и Сокка в сущности совершенно разные… И Тоф тоже иная. Тоф — это оберегаемый лотос, и море — живая вода, которая питает его. Сокка понял это раньше других…