Дорога к себе

Величайший враг прячется там, где вы будете меньше всего его искать. Гай Юлий Цезарь

      Солнце еще только взошло и лучами едва касалось верхушек деревьев. Анна с Репниным спустились по скрипучим ступенькам с крыльца на вытоптанную лошадьми сухую землю, внимательно, уже не одну минуту наблюдая за тем, как денщик Корфа прилаживал к седлу сумки и бурку — до гарнизона далеко, лишним не будет. Анна шагнула ближе, качнулась к Степану и, чуть склонив голову, с мольбой во взгляде произнесла: — Скачи быстрее, голубчик! За нас не беспокойся и Владимира Ивановича не тревожь — скажешь ему, как условились. Она перекрестила его, поцеловала быстрым поцелуем в лоб и шепнула на прощание, как давеча Владимир: — С Богом! Денщик лихо вскочил на коня, хлестко стеганул того нагайкой и ринулся вперёд — пыль взвилась, раздался топот. Всадник мелькнул еще раз-другой между деревьев, пока совсем не исчез за поворотом. Анна держала себя в руках, старалась держать. Но не успело ещё осесть пыльное облачко, поднятое казачьей лошадью, как тонкой змейкой к ней начинал подкрадываться страх, медленно расползаясь по всему телу, а после закручиваясь мертвой хваткой у горла в удушающем захвате. Чем дальше от него, тем меньше сил у нее оставалось. Девушка развернулась и сначала медленно, а потом почти бегом застучала башмачками по лестнице, наверх, в свою комнату. Репнин поздно опомнился, метнулся за ней, но не успел — дверь захлопнулась перед самым его носом, тяжело щелкнув засовом. — Откройте, Анна! Он припал ухом к обшарпанной старой деревянной створке, пытаясь понять, что там за ней происходит. Но слышал только торопливый топот ног, словно девушка металась из угла в угол. Шаги вдруг затихли, сменившись всхлипами, сначала редкими, сдерживаемыми, но быстро перешедшими в глухие рыдания. — Анна, прошу Вас, откройте! — Репнин настойчиво постучал.— Нам тоже пора ехать, лошади уже готовы. Рыдания не прекращались, даже, наоборот, как послышалось Михаилу, усилились, перейдя в монотонные и тоскливые подвывания. Репнин сглотнул и снова дернул дверную ручку: — Он вернется, Анна...

***

— В пору самому застрелиться*... Михаил облокотился на спинку стула и в упор, почти не мигая, уставился на Корфа: — Скажи, Владимир, зачем же ты пудрил мозги княжне Долгорукой, если... — окончание фразы застряло и будто упало тяжелым камнем на сердце. — Впрочем, не только ей? Барон коротко взглянул на князя, медленно встал и неспешным шагом подошел к окну. Слова Репнина повисли в воздухе ненужным глупым вопросом. Молчание затянулось, будто ножом разрезая пространство между ними. Корф отрешенно высматривал что-то за морозным узором — только одному ему ведомое, затем обернулся на Михаила и, чуть поморщившись, не любил себя наружу выворачивать, тихо произнес: — У Елизаветы Петровны слишком богатая фантазия, то была детская привязанность... Я ей в вечной любви не клялся. Затем шагнул обратно к князю, подошел почти вплотную, покрутил бокал в своей руке, и, прищурившись, посмотрел сквозь стекло на Репнина: — А остальное, почти всё слухи ... пустое, — Владимир небрежно отмахнулся. — А ты, мой друг, так легко поверил? Запомни — «нас никогда не обманывают, мы обманываемся сами*». Михаил удивленно вскинул брови и громко поставил свой бокал на стол, так, что вино, расплескавшись, забрызгало его руку пурпурными капельками кровавого предчувствия неизбежности поединка, и пробормотал, едва шевеля губами: — Так значит... Корф грустно усмехнулся и выдохнул, пробежав внимательным взглядом по лицу друга: — Я всегда к ней возвращаюсь, потому что обещал. — Кому? Ей? — вскинулся зло и раздраженно Репнин, вытирая платком руку. Владимир снова скривился в усмешке, покачал чуть опущенной головой и прикусил губу: — Себе...

***

Анна протянула дрожащую руку и отодвинула дверную щеколду. Репнин тут же шагнул к ней в комнату, и его пальцы аккуратно скользнули от ее локтя к ладони, которую он крепко, ободряюще пожал. Михаил молчал какое-то время, словно обдумывая, стоит ли говорить, собираясь с мыслями. Наконец, нашел в себе силы и глухо выдавил: — Простите меня, Анна... Получилось как-то по-детски, жалко. Девушка подняла голову и непонимающе уставилась на князя, который торопливо продолжил: — Мне давно стоило извиниться, но решиться и признать свою ошибку не так-то просто, даже самому себе. Анна молчала, внимательно и встревоженно поглядывая на Репнина. — Я должен был сразу понять, кто был лишний в том нашем треугольнике, и отступиться, но мне выпал шанс обыграть Владимира Корфа, и я не смог отказать себе в таком удовольствии, — Михаил отвел взгляд и нервно рассмеялся, вспоминая себя тогдашнего. Каким же болваном он был! Как льстило его самолюбию это соперничество, как оказалось, бессмысленное с самого начала. Девушка хотела возразить и даже открыла рот, но князь замотал головой, подняв руку и жестом показав, что он еще не окончил. — Я виноват перед вами обоими, потому что цеплялся за ту эфемерную надежду, что Вы мне дарили, на то... что любовь между нами возможна. Репнин опустил голову, покачав ею из стороны в сторону. Затем шумно и глубоко вздохнул, набрав воздуха, как перед прыжком, словно так ему было легче выпустить давно мучивших и его демонов. — Я ведь всё видел, всё казалось мне странным: и взгляды, что вы бросали друг на друга, когда думали, что другой отвернулся; и то намеренное равнодушие, что тут же появлялось на ваших лицах, если один из вас попадал в поле зрения второго; и ту совершенно бешеную и плохо скрываемую ревность, что овладевала Владимиром, едва кто-то смел говорить о Вас приятности... И при этом я оставался слеп, или нет, сам не понимая зачем, за каким-то лешим, желал делать вид, что ничего не замечаю... Михаил отпустил ее руку и прошелся по комнате. Затем опять вернулся к девушке и заглянул ей в лицо: — Но самое страшное не это, а то, что я не смог отступиться от Вас даже тогда, когда Владимир решился на самый безумный свой поступок, на который у меня не хватило духа ни тогда, ни после. — Что? — хрипло прошептала Анна. Репнин глотнул еще воздуха и нырнул: — Он хотел сделать Вам предложение еще перед нашей дуэлью. Девушка вскрикнула и спрятала горящее лицо в ладони. Её накрыла удушающая волна стыда и отчаяния. Анна безвольно опустила руки: — Не вините только себя, Михаил Александрович! Мы оба с Вами заигрались в любовь, которой не было. Знаете, пока я ехала к нему, в дороге у меня было достаточно времени о многом передумать. Я поняла, как сильно и страшно Владимир страдал. Его имя она произнесла как-то по особенному, так, что после в воздухе завитала и захлопала крыльями нежность, и у Репнина от этого сжалось сердце. От тоски, что это не о нём, и оттого, что никогда не будет о нём. Всё было обманом, сладкой грёзой... Анна опустила взгляд, рукой машинально нащупав в кармане медальон, подаренный Владимиром, и, проведя привычным движением пальцев по его поверхности, внутренне выдохнула. Так ей было легче, не так страшно, будто бы всё хорошо, и он рядом. — Ведь Владимир стыдился своей нежной и доброй души, пряча ее ото всех, даже от себя, — Анна грустно улыбнулась и подняла на князя покрасневшие, влажные от непролитых слез глаза, ставшие еще больше на осунувшемся и заострившемся от постоянной бессонницы лице. — Только иногда, оставаясь в одиночестве, он позволял себе посмотреть, как измучившись, она поистрепалась и покорежилась.

***

Они возвращались... вместо двух сотен, недосчитались и половины. Собрав тела всех погибших и похоронив в одну братскую могилу, отряд отступал той же дорогой, что и добирался до этого места. Убитых чеченцев не тронули — оставили горцам. Так было принято, по негласным военным законам смерть в бою везде почётна, и казаки отдавали дань уважения погибшему врагу. Мертвые сраму не имут**... Спустившись тяжелым уставшим шагом к горной реке, решили сделать привал. Владимир набрал в ладони воды, чтобы напиться, но тут же вылил. Его руки, перепачканные запекшейся чужой и своей кровью, предательски задрожали; он оперся коленом о выступающий камень и наклонился, чтобы сначала смыть бой и смерть... Корф обернулся на отряд — дорога сильно сужалась, и казаки растянулись чуть не на полверсты. Барон велел подтянуться, но не успело еще эхо от его слов докатиться до арьергарда, как сверху послышался свист, и мимо пролетел камень, шлепнувшись в реку и обдав Владимира брызгами. Обвал. Этого еще не хватало! Обломки скал посыпались градом, рикошетом отбиваясь от отвесной стены, дробились и рассыпались в разные стороны. Владимир крикнул, чтобы быстрее увозили раненых — тяжелые арбы тут же, словно очнувшись, противно заскрипели. Но случилась вдруг новая беда: молодой военный фельдшер, впервые обстрелянный только во вчерашнем бою, от страха будто тронулся умом, забегал вдоль реки, отбиваясь от пытавшихся поймать его казаков, в которых он видел врага. Владимир, буквально за шкирку, схватил его, лопочущего жалобным голосом, чтобы его не кололи кинжалами, встряхнул и надавал пощечин, чтобы привести в чувство, а затем передал одному из казаков. Фельдшера перекинули, как мешок, через седло, отвезли вперед — туда, где тому и было место, рядом с ранеными, к застрявшей на переправе арбе... Барон смыл кровь — не с души, хотя бы с лица и рук, насколько это было возможно, снова зачерпнул прозрачной воды в ладони и, наконец, жадно глотая, напился. Затем, отряхивая мокрые руки, подозвал сотника: — Матвей Семенович, скачи-ка ты, дорогой мой, вперед! Глебов окинул Корфа таким взглядом, каким смотрят на ребенка, когда тот говорит и творит невесть что. Владимир же продолжил, вытирая платком лицо: — Не просто так тебя посылаю: как прибудешь в гарнизон — проследи за одним человеком. Сотник, до этих слов переминавшийся с ноги на ногу, чуть покачивая головой из стороны в сторону, вдруг замер и бросил на барона внимательный взгляд. Корф назвал имя. Глебов дернулся: не только в глазах, но и во всем его облике сквозило недоверие. Владимир в ответ лишь молча утвердительно кивнул. — Ты мне и здесь нужен, Матвей Семенович, и я тебе не приказываю — прошу, — барон смягчил голос и положил сотнику ладонь на плечо, простым этим жестом показывая Глебову всю глубину своего доверия. —Это самое важное сейчас дело, а заодно и записку передашь, что давеча, перед боем, я тебе оставил. Казак кивнул, что тут скажешь? На это не возразишь. Они обнялись на прощание, но не как друзья, это был тот порыв, что был бы непонятен человеку, не служившему и пороху не нюхавшему. В этих скупых мужских объятиях было столько силы, которую оба передали друг другу, что хватило бы не на одну схватку с врагом. Глебов вернулся к казакам, на ходу оправляясь и проверяя пистолет. Схватил, проходя мимо обоза со всяким скарбом, мешок с сухарями, закинул за спину ружьё в чехол на черкесский манер; не сбавляя темпа, тем же быстрым шагом подошел к своему коню и лихо на него запрыгнул. Сотник чуть потянул вожжи, лошадь его топталась на месте, будто почувствовала напряжение всадника, и чуть всхрапывала. Барон проводил Глебова взглядом; Матвей Семенович подозвал одного из своих казаков, наклонился к нему и что-то шепнул, указав рукой в сторону, где стоял Владимир. Корф хмыкнул, легко отмахнулся и выдохнул теплую усмешку. Неисправим... Барон задрал голову, солнце садилось, отбрасывая сквозь редкие деревья мягкий и теплый свет. Налетел легкий ветерок, пробежал по его щеке, поднялся выше, взъерошив волосы на затылке. Корф прищурился, подставив лицо закатным лучам. — Я ничего не понимаю, Анечка, — Владимир гладил ее щеки большими пальцами, не в силах оторвать от её лица внимательного, пристального взгляда, будто пытаясь счесть то, что безмолвно предназначалось только ему, — никогда у меня так не было... Должно быть, он сходит с ума, потому что сказал это вслух или нет?!.. Анна накрыла его губы ладошкой: — Я не хочу знать, как у тебя было и с кем ... знаю только, как есть у нас сейчас. Владимир перехватил её руку и прижал к своей щеке. И так будет всегда! Он сказал или нет? Затем поцеловал ее ладонь, едва коснувшись губами, почувствовал, как легкая дрожь пробежала по ее телу, вернувшись волной к нему, и он снова провалился в бездну ее затуманенных глаз... Корф дал себе и людям еще пять минут отдыха, а после скомандовал сняться с привала. Нужно было убираться отсюда, с места, где весь отряд был как на ладони; успеть засветло переправиться на другой берег. А там и до русского гарнизона рукой подать... Очень уж любили горцы, а чеченцы в особенности, провожать отступающие войска, обстреливая и нападая небольшими атаками с разных сторон, и барона это очень тревожило. Измученным после боя, уставшим от перехода и спавшим такими же краткими урывками, как и он сам, казакам еще одну схватку не выдержать. Наконец, когда сумерки плотно легли на землю, будто растворив дневной свет в горной бурлящей реке, и последняя арба проскрипела мимо, готовая к переправе, Владимир пустил своего коня следом. Он должен вернуться, потому что обещал. Не себе... Ей.

***

Корф мрачно наблюдал, как на госпитальном дворе сосредоточенно вышагивал от одной повозки к другой полковой доктор, Николай Васильевич, осматривая стонущих от многочисленных ран людей. Казаки везли своих на трясущихся неуклюжих арбах, каждый поворот колеса которых приносил раненым адскую боль — барон по себе знал. Но на всем переходе, пока не показались стены госпиталя, люди, стиснув зубы, молчали, кроме тех, кто был уже почти безнадежен и лихорадочно бредил. Владимир не мог позволить такую роскошь, как ослабить отряд, выделив казаков, что были на ногах и могли держать оружие, на то, чтобы нести своих беспомощных товарищей на носилках, тем было бы легче — по себе знал. Николай Васильевич выбирал взглядом самых тяжелых, и вслед за его указаниями суетились фельдшеры и санитары, подбегая с носилками и перекладывая на них измученных от бесконечной дороги и кровоточащих людей. За доктором, почти шаг в шаг, следовала Вера Ивановна, с выражением обеспокоенности и плохо скрываемого ужаса на побледневшем лице. Она обернулась на Корфа, уголки её губ чуть приподнялись, она быстро моргнула глазами в знак приветствия, слегка качнув головой. Было в этой девушке столько тепла и участия, столько внутренней силы, глубины от перенесенных ею страданий и потерь, что отражалось в мягкой улыбке на ее живом лице, которую она ободряюще дарила окружающим. Владимир не мог оторвать от неё взгляда, невольно залюбовавшись, и, будто опомнившись, кивнул в ответ. Матвей Семенович приехал в гарнизон неделей раньше и первым делом отправился к генералу, с запиской и с просьбой Корфа, переданной на словах — до возвращения барона никаких решительных действий не предпринимать; а после неотступно, тенью, за человеком, чьё имя назвал Владимир. Барон, едва вернувшись, уже выслушал Глебова, и хрупкая надежда на то, что он ошибся, рассыпалась от каждого слова, доложенного сотником. Матвей Семенович был зол и растерян, докладывая Корфу, потому что в его простой казацкой голове не укладывалось — как такое могло быть? Глебов проследил и узнал место, где был тайник для сообщений, передаваемых шпионом — за прошедшую неделю таких прогулок за территорию гарнизона было уже две, поэтому ошибка в подозрениях была совершенно исключена. Владимир мрачнел всё больше. Скоро всё решится. Он был уверен, что такое событие, как возвращение его отряда из экспедиции с сообщением людских потерь, да и сам факт его возвращения, не могли не заинтересовать шпиона. Сегодня ночью очередь Корфа быть тенью...