Танцы на осколках нашей любви.

***

Время было всего девять утра, но казалось, каждая минута притягивала с собой ещё один градус жары. Воздух становился всё душнее, солнце пекло нещадно, а прохладный ночной ветер уже окончательно сменился на горячий. От былого аппетита плотно позавтракать не осталось и следа — спасением мог стать только холодный, крепкий кофе с кучей льда. — Предлагаю пересесть внутрь, ребят, иначе мы превратимся в гриль, — Мия указала взглядом в сторону входа в кафе. — Согласна! Позавтракать на веранде звучало красиво, но идея — так себе, — поддержала её Лиз. — Давайте скорее заходить, у меня сейчас тушь потечёт от этой жары. Парни молча последовали за девушками — ведь затея завтракать на улице принадлежала изначально им. И как же хороша оказалась мысль всё-таки зайти внутрь: в самом углу, словно прячась от всех, сидел тот самый сердечный искуситель Джейсона — Том. Растрёпанные волосы, будто он только что встал; растянутая чёрная майка, повидавшая жизнь — Джей не любил такие вещи, но на нём она смотрелась чертовски хорошо. Жар и желание пробежали по телу тонкими иголочками, заставляя интерес расти с бешеной скоростью. — Ребят, вы завтракайте, я к вам подойду, — бегло бросил Джейсон друзьям, направившись в сторону своего вожделения. Друзья только успели кинуть ему в спину пару колкостей, которые он даже не расслышал — все его мысли были сосредоточены на милом пареньке. — Доброе утро, художник, — Джейсон уселся напротив Тома, улыбаясь во весь рот словно хищник, приметивший добычу. — Оно было бы куда добрее без твоего присутствия, — Том поднял взгляд на пару секунд и натянуто улыбнулся, всем видом показывая, насколько это было наигранно. На самом деле он приметил Джея ещё у входа в отель: высокий, красивый, в дурацкой льняной рубашке с коротким рукавом, нарочно не застёгнутой на верхние пуговицы; такие же льняные штаны, которые липли к телу из-за ветра, вычерчивая силуэт. Том видел, как тот морщился от солнца, как улыбался другу, как запускал пальцы в волосы, пытаясь их уложить. Он видел — и запоминал. Он рисовал парня с того самого вечера в баре. Не из одержимости, нет — просто Джей был вдохновением, музой, возвращением к жизни после творческого застоя. Но признавать это Том не хотел. Однако если бы он сделал это, возможно, всё сложилось бы иначе. Джей не обращал никакого внимания на холодность парня — он жил моментом, ощущением, желанием. — Да ладно тебе, — ухмыльнулся он. — Я же видел, как ты быстро перелистнул страницу ежедневника, когда я шёл к тебе. Рисовал что-то интересное? Он смотрел прямо, цепко, словно пытался разгадать чужой секрет. — Позавтракаем вместе? — и, не дожидаясь ответа, махнул официанту. — Послушай, мы ведь даже незнакомы. Какого ты вообще пристал ко мне? — почти шепотом выдохнул Том и попытался подняться, но Джейсон тут же пересел к нему на диван, потянул за руку, заставляя сесть обратно. Парень оказался зажат между стеной и мощным телом. — Я ведь просто прошу составить мне компанию за завтраком, — Джей изобразил на лице наигранное удивление. — Это так много? Лучше покажи, что ты там рисуешь. Мне действительно интересно, — он кивнул на блокнот. — Это не твоё дело! Ты вообще слышал про личные границы? — Том попытался отодвинуться дальше, хотя пространства почти не оставалось. — Ты мне понравился, так к чему границы? — Джей наклонился ближе, глядя в растерянные глаза, что отказывались встретить его взгляд. — Так ведь намного интереснее, — он опалил горячим дыханием губы парня — и этого почти касания оказалось достаточно, чтобы у Тома пошли мурашки. Градус между ними ничуть не уступал тому, что стоял над пустыней Йоркс. Сейчас очень хотелось оказаться наедине: без шума, посетителей, чтобы никто не смог помешать дьявольским планам Джейсона... — Прошу прощения, вы готовы сделать заказ? — рядом раздался неприятный голос официантки. На вид она была молодой, но невыносимо отталкивающей: жевала жвачку, громко чавкая, и скучающе смотрела на них. — Спасибо, мы передумали, — бросил Джей и, схватив Тома за запястье, потянул его к выходу, не обращая внимания на возмущённые возгласы за спиной. Том был в глубоком шоке от такой неожиданности, но успел схватить сумку, к счастью, с блокнотом внутри — успел спрятать его от чересчур любопытной персоны. — Отпусти! Может, хватит уже? К чему ты... — начал он, но его грубо оборвал Джей. — В чём твоя проблема? — он резко обернулся, не отпуская руку.— Зачем так старательно строишь из себя святошу? Я ведь не вчера родился. Он шагнул ближе, почти касаясь губами его уха и прошептал: — Ты ведь хочешь меня. И, отпустив запястье, провёл ладонью по ширинке шорт Тома, аккуратно сжимая, чувствуя мгновенный отклик. У Тома потемнело в глазах. Его поймали — быстро, бесцеремонно, без шанса на защиту. Он стоял, ошеломлённый, чувствуя, как тело начинало дрожать. Его член, который Джейсон сейчас сжимал большой, крепкой ладонью, пульсировал — хотелось разрядки. Низ живота ныл, а по коже пробежала волна мурашек. Том чувствовал себя полностью открытым перед парнем. Джейсон знал, что делает. Ещё в баре он заметил взгляды Тома, которые тот робко бросал на него, пока Джей отвлекался. Он видел его внутреннюю борьбу и хотел проверить границы. На секунду Том даже позволил себе забыться — дыхание спуталось, мышцы дрожали, но разум бил тревогу. Он отшатнулся, будто от ожога. — Не надо… — голос сорвался, слабый и хриплый, не похожий на его обычный. Джейсон стоял всё так же спокойно, но глаза выдавали напряжение и разочарование, что передавалось на Тома. Молчание повисло между ними. Воздух будто сгустился. Том чувствовал, как бешено колотится сердце, как пальцы всё ещё помнят чужое тепло — и ненавидел себя за это. Он отвернулся, будто надеясь спрятаться от всего мира. — Это… была ошибка, — выдавил он, зная, что врёт. Потому что ни одна ошибка не бывает такой осознанной. Воздух стоял неподвижно, густой, пахнущий горячей пылью и железом. Даже ветер казался уставшим — лениво шевелил песок под ногами и хлопал по выцветшим вывескам. Том ушёл, не оборачиваясь. Каждый шаг отдавался в висках сухим эхом. Песок скрипел под ботинками, солнце било по затылку, а внутри всё ещё гудело — воспоминание о дыхании, о прикосновении, о том, чего он не должен был позволить. Джейсон всё так же стоял неподвижно, словно провожая взглядом. Том чувствовал этот взгляд, но из последних сил держался, чтобы не оглянуться. Он хотел вычеркнуть это, стереть, как след на пыльном стекле. Но чем дальше уходил, тем сильнее чувствовал — ничего не стирается. На горизонте дрожали линии тепла, редкие дома растворялись в мареве. Где-то вдали коротко залаяла собака. Том остановился, провёл рукой по лицу — кожа была сухой, будто камень. Он не знал, куда идёт. Просто шёл, пока шаги не превратились в инерцию, а мысли — в гул. В этом городке никто не задавал вопросов. Здесь привыкли к тем, кто уходит молча — и возвращается только, когда солнце садится. Но Том знал: сегодня он не вернётся. Не туда, где остался Джейсон. Не туда, где воздух всё ещё хранил их дыхание. Вечер медленно стекал по окнам, оставляя на стекле полосы золотого света. Воздух всё ещё стоял тяжёлый, горячий, как будто день не хотел умирать. Том сидел за столом, локти опирались на дерево, рука с карандашом зависла над чистым листом. Он пытался рисовать. Снова и снова. Но каждый раз линии предательски превращались в один и тот же образ — в его лицо. Плечи, шея, взгляд, который он хотел забыть. Карандаш скользил по бумаге, и от этого движения будто становилось легче дышать, но только на мгновение. Он ведь знал, что делает. Знал, что рисует того, кто не должен был остаться в голове дольше минуты. И всё равно продолжал. С каждым штрихом к горлу подступала знакомая, старая боль — та, что обычно спит глубоко, пока её не тревожат. Ему казалось, что он уже пережил это. Что прошлое погребено. Но память не умеет хоронить по-настоящему. Она просто ждёт, когда кто-то или что-то нажмёт на спусковой крючок. Так и вышло. Перед глазами вспыхнуло лицо другого — того, кто когда-то называл его «мой». Того, кто научил его любить без меры, а потом научил бояться собственных чувств. Сначала это была лёгкость — звонкие ночи, кофе по утрам, поцелуи на ходу. А потом — медленный яд: пустые обещания, вечные “не сейчас”, “не усложняй”, “ты всё слишком чувствуешь”. Он не заметил, как стал меньше — как стал удобным, тихим, послушным. Как любовь превратилась в подачку. Ты ведь понимаешь, что я просто устал, Том. Не начинай опять. Ты слишком многого хочешь. Он запомнил каждое слово, будто порез. И с тех пор — закрылся. Стал осторожным, колючим, сдержанным. Теперь, каждый раз, когда кто-то пытался приблизиться — внутри поднималось что-то вроде тревоги, будто рефлекс: не трогай, не дыши, не верь. Он посмотрел на рисунок. Лицо, которое только что вырисовывалось, было уже другим. Не прошлое, не настоящее — что-то среднее. Смесь памяти и страха. Он выдохнул, провёл ладонью по лбу. Сколько ещё раз это повторится? Сколько ещё раз он позволит себе поверить — хоть на секунду — что всё может быть иначе? Карандаш выпал из руки. Лист с рисунком лёг на пол, и свет от заката медленно размывал линии, пока лицо на бумаге не стало неразличимым. Том закрыл глаза. И в тишине, среди жара и пыли, подумал, что, может быть, именно так и должно быть — любить, но не позволять себе показать. Чувствовать, но прятать. Чтобы не потерять себя снова.