Мэри

       Знаешь, Мэри — бетонными сваями в мерзлую почву головной подкорки долбит — в моей голове звери — в ушах звенит ехидный кайенский перец голоса, в носу щиплет смрад испражнений, в глазницах плещется озеро слез, омывая радужку — они бы тебя съели — щиколотки пронзает твердый металл кольев — кровь стекает по цветущему синяку голени, замирает в подколенной ямке, подсыхает и продолжает путь по бедру с новой волной.        Он повторяет слова раз за разом, наклоняется к моему лицу, хмурится, стирая хлопком платка слезы со щек, пенящуюся кровь в уголке рта и засохшую грязь на шее и за ухом. Скалится, смотря в глаза, тыкает пальцем в зажмуренные веки, дергает пыльную, пропахшую бензином тряпку во рту — гематома на щеке пульсирует, отдается болью в деснах — шатаются зубы.        — Знаешь, Мэри, — говорит он, отходя на шаг назад, скрещивает руки на груди и с наслаждением смотрит на то, как мои ноги бьются в судорогах под потолком — кровь приливает к вискам — колючая проволока на запястьях вспарывает кожу до костей, — в моей голове звери… — смех лающий, хриплый — ржачь умирающей лошади.        Проводит пальцами по металлически-ржавым волосам, надевает пенсне, облокачивается на широкий хромированный стол, гладит ладонями разложенные в кожаных чехлах медицинские инструменты. Тошнота старается вытолкнуть бензиновую тряпку — внутренний голос кричит молитвы, обращается к Богу, просит прощения, прощается…        — Звери мои ночью рвут кожу и плоть в клочья, — говорит он, грея теплом ладони рукоятку хлебного ножа. — Знаешь, Мэри, ты похожа на бабочку… кокон такой крепкий, но ты пытаешься выбраться, — лающий смех прокатывается по смраду и полумраку подвала — единственная лампочка болтается под потолком, но на нее он не обращает внимание — смотрит только на меня. — Глупые-глупые бабочки — длительность жизни несколько дней.        Лезвие ножа ударяется об стол со звенящим звуком — жмурюсь от страха и боли, каждая попытка пошевелиться загоняет колья в ногах все глубже. Стебель сельдерея разрублен пополам — на столе с громким стуком появляется бутылка водки и стакан — в гранях отражается блеклый свет лампы.        Стакан наполовину полон водки — воротник моего свитера — стекающей по шее тошнотой.        Он толкает ногой стул, садится напротив, задумчиво лижет меня взглядом, плоский кончик ножа сельдереевым соком скользит по щеке.        — Знаешь, Мэри, больно не будет, — выплевывает он мне в лицо и тянет край колючей проволоки, прижимающей соединенные руки к шее, высвобождая одну. Кожа землисто-серая, запястье пробито шипами насквозь — подставляет его к стакану, сдавливая кожу и жадно смотря на темно-бордовую кровь, — пока не будет. Тебя хватит на десяток коктейлей.