Ручные твари

Хайзаки не достает Кисе. И это вроде бы отлично — как факт. Но в личном справочнике Ниджимуры по содержанию особо кровожадных тварей на этот счёт есть твердое мнение: если Хайзаки не пытается доебаться до Кисе Рёты, то он либо болен, либо уже натворил какой-то херни и трясется в ожидании расправы. — Шого, — зовет он, когда остальные скрываются в раздевалке, и Хайзаки замирает, словно ему швырнули булыжник в спину. Явно надеялся улизнуть побыстрее с глаз долой. — Да сегодня-то за что?! — он оборачивается, сгорбившийся и раздраженный, готовый отбиваться или все-таки убегать. Ниджимура не может сдержаться и неприязненно кривит губы. Он ведь вовсе ничего такого не имел ввиду и не собирался прикасаться к Хайзаки. — Ты нормально себя чувствуешь? — все-таки спрашивает он, пересилив раздражение. — Заебись, — мрачно бурчит Хайзаки и выждав пару секунд в тишине, торопится свалить. Когда Ниджимура входит в раздевалку, Хайзаки там уже нет — он не стал переодеваться, и проигнорировав душевые, сбежал в спортивной форме. «Ну и черт с ним, — досадливо думает Ниджимура, — ну и не пошел бы он». И предсказуемо не может выкинуть Хайзаки из головы. Следующая тренировка — два дня спустя. И снова она проходит тихо и довольно мирно. Хайзаки что-то плетет в ответ на едкое замечание Аомине, демонстрирует выразительный фак Мидориме, но всё равно держится непривычно спокойно и никого не задевает всерьез. Когда вся команда расходится, он остается в зале, опасливо покосившись на стоящего в дверях Ниджимуру. Ниджимура ждет, что раздастся звук ударов мяча об пол, но — ничего. Он принимает душ, надевает чистую футболку, что-то говорит Акаши, не слишком вникая в диалог. Кажется, не совсем бредит, по крайней мере, Мидорима согласно кивает, сжав губы. Наконец все уходят, и Ниджимура возвращается в зал. Хайзаки лежит на матах, закрыв глаза и сложив руки на животе. — Есть что-то, о чем я должен узнать от тебя, пока мне не рассказали об этом другие? Хайзаки вздрагивает от его голоса, но даже не пытается отшатнуться, только смотрит широко распахнутыми глазами и дышать начинает чаще. — Никаких проблем не будет, капитан, — заверяет он. Никаких проблем не будет — это значит, паршивец всё же что-то натворил, хоть и уверен, что успел замести следы. Он вздергивает Хайзаки на ноги, схватив за предплечье, и Шого неожиданно жалко скулит, врезавшись в него всем корпусом. Только тогда до Ниджимуры наконец доходит и свободной рукой он задирает футболку Хайзаки до самого подбородка. Били неумело, но со вкусом. И не тронули лицо, значит, проблем действительно не будет. Никакой огласки — никаких проблем. — Дебил, — констатирует он. — Почему молчал? На лице Хайзаки мелькает такое искреннее изумление, что на секунду становится почти стыдно. Действительно, если бы он притащился к Ниджимуре жаловаться на синяки, то Шузо просто добавил бы ему еще парочку. По крайней мере, Хайзаки твердо уверен именно в таком развитии событий. Ниджимура не уверен уже ни в чем. Ему приходится силой тащить за собой упирающегося и матерящегося Хайзаки, чтобы усадить его на скамейку. — Сними, — просит он, дернув за рукав футболки. — Хотя бы показывал свои ребра врачу? Хайзаки что-то бурчит невнятно и виновато. Очевидно, ответ — нет. Вот же придурок. Вблизи кровоподтеки выглядят еще хуже. Хайзаки ежится под взглядом Ниджимуры и беспокойно дышит — без футболки невозможно скрыть то, как быстро вздымается грудь. — В душ, — приказывает Ниджимура. — Быстро. Мне уже надоедает ждать. * Ниджимуре кажется: он видит повзрослевшего Хайзаки как наяву. Будь Шого парнем из менее обеспеченной семьи, он кончил бы на улице, приторговывая наркотой. Бегал бы от полиции и шпаны, мечтающей отправить его на больничную койку, и отсасывал у своего босса, чтобы выпросить пару дней отсрочки с выплатой долгов. В общем-то Хайзаки действительно повезло, что всей этой жизни он скорее всего не увидит. Попадет по родительской протекции в приличную фирму (стыдно, сам Ниджимура, пожалуй отказался бы от таких благодеяний, но Хайзаки лениво согласится) на должность менеджера средней руки. Не слишком значимую, чтобы не мог всерьез напортачить. Будет ходить в костюме и узком галстуке, но привычно растрепанный и с кулаками в карманах брюк. В первые же два месяца склеит каждую секретаршу в своем офисе, сперва девушки будут на него со смешками коситься, а потом испуганно шарахаться — это Ниджимура уже видел. Хайзаки не понимает отказов. Наверняка, какой-нибудь дурочке не повезет, и она выдумает, что Шого в нее всерьез влюблен. Ничем хорошим это не кончится. Ниджимура никогда не замечал, чтоб Хайзаки бил девчонок, но все это только вопрос времени. Отсасывать у босса Хайзаки будет в любой из реальностей — если и не в прямом смысле, то в метафорическом точно. Такие, как он, всегда мечтают забраться наверх, особенно не напрягаясь, и всегда оказываются примяты к земле кем-то более опасным. Хайзаки как на ладони у него, прозрачный и незамысловатый. Мелкий хищник, дрожащий от страха, злобы и вожделения. Таких зверей не оставляют новым хозяевам, их усыпляют раз и навсегда. Акаши избавится от Хайзаки, как только посчитает это рациональным — и Ниджимура не может осудить его. Сперва он хотел было попросить Аомине присматривать за Хайзаки — у Дайки нет капитанского звания и привилегии старшинства, но достаточно тяжелая рука, чтобы компенсировать эти недостатки. Но Аомине и сам кажется таким потерянным, что будет опрометчиво доверить ему кого-то постороннего. Остальных не стоит вмешивать. Зачем вмешался он сам — тоже большой вопрос. Хайзаки в какой-то момент показался не совсем безнадежным. Глупым, жалким, заброшенным, но не настолько испорченным, чтобы ставить на нем крест. Или Ниджимура ошибся, или Хайзаки даже под его присмотром сумел скатиться еще глубже. В обоих случаях — непозволительная оплошность. * Хайзаки выходит из душа в одном белом полотенце, прикрывающем бедра. Наверное, и хотел бы поскорее натянуть на себя что-то еще, но так торопился спрятаться от Ниджимуры, что не догадался взять с собой чистую одежду и одеться в душевых. Не имеет значения на самом деле. Вряд ли Ниджимура увидит там что-то новое. За исключением синяков — они-то как раз самая настоящая новость дня. Одно из фиолетовых пятен расплывается и на бедре, его край виден под полотенцем. — Показывай спину, — требует Ниджимура. — До всего остального сам сможешь дотянуться. Он подталкивает Хайзаки к скамье и тот дергает плечом, вырываясь, но послушно садится. Упирается локтями в широко расставленные колени, сцепляет пальцы в замок на затылке и низко опускает голову, глядя себе под ноги. — Доволен, семпай? — мрачно спрашивает он. Ниджимура нихрена не доволен, но ругаться с Хайзаки, глядя, как проступают на его спине позвонки и лопатки, оказывается довольно сложно. — Заглохни, — советует он. — Мало тебе навешали что ли? — Всегда мало, — с неожиданной злостью огрызается Хайзаки. Ниджимура выдавливает на ладонь крем — какая-то ерунда, обещающая мгновенно заживить все ссадины, у него в шкафчике много такой дряни, для пострадавших в баскетбольных баталиях и для себя на случай потасовок. Он выдавливает крем на ладонь и с чувством удовлетворения впечатывает ее в спину Хайзаки. Тот пронзительно шипит. Больно, холодно. Ниджимура чувствует себя так, словно моет испуганного кота. Под непрерывное шипение и глухое угрожающее ворчание, пытаясь не причинить боль, и всё равно ее причиняя, потому что Хайзаки разукрасили настолько, что прикоснуться к нему спокойно нельзя. — Больно? — от непрошенного сочувствия непонятно куда и деться. Хайзаки мотает головой и заводит руку за спину, показывая ему раскрытую ладонь: — Хватит, я сам дальше. В общем-то Ниджимура, закончив со спиной, и так бы предложил, чтобы "он сам дальше", но теперь начинает подозревать какой-то подвох. — Еще чего. Поворачивайся, — он требует, но Хайзаки только напряженно горбится в плечах, и продолжает протягивать руку. Даже за шиворот его не взять, чтоб встряхнуть, — сидит ведь без футболки. — Повернись, я сказал, — медленно и твердо повторяет Ниджимура. — Нахер пойди, — негромко и как-то тоскливо советует ему Хайзаки. Перешагнуть через скамейку — дело одной секунды. Сгребсти в горсть светлые волосы и потянуть, запрокидывая голову. Такого затравленного взгляда Ниджимура не видел довольно давно. И не у Хайзаки, уж точно. "Что не так?", — хочет он спросить, и в этот момент замечает, как Шого неловко держит ладони поверх полотенца, прикрывая руками очевидный стояк. — Ну, теперь отъебешься?! — шипит на него Хайзаки. И такое происходит впервые — впервые Ниджимура, а не Хайзаки, допустил какой-то просчет и остался виноват. Он чувствует непривычную растерянность, даже разозлиться не получается. Хайзаки встает, отталкивает его, и снова скрывается в душевых. Действительно — куда ему бежать с одним полотенцем. Ниджимура чувствует себя дебилом. И на какую-то долю секунды даже хочет пойти следом и попытаться извиниться, но подходить к и без того загнанному в угол Шого кажется откровенно хреновой идеей. Он торопливо собирает свои вещи и выметается из раздевалки, чтобы не усугублять идиотскую ситуацию, раз уж исправить ее не может. Весь вечер он проводит в размышлениях о том, что повел себя по-идиотски, и в итоге отправляет Хайзаки смс с коротким безликим "извини", а потом еще пару часов ворочается в постели, размышляя, что не стоило писать никаких смс, и теперь история стала еще глупее. Двери его персонального ада открываются одним словом, и это слово извинения. Может быть, было лучше заблаговременно утопить мобильник в реке и не давать Шого в руки такого оружия. * Ниджимура терпеть не может, когда Хайзаки смотрит вот так. Он вообще многое в жизни не любит до зубовного скрежета, но такой взгляд — это совсем особая статья. Это Хайзаки, ошалевший от фальшивого ощущения вседозволенности, Хайзаки, приятно изумленный собственной наглостью, и еще недостаточно осознавший происходящее, чтобы всерьез испугаться. Рефлексия никогда не была сильной его стороной. — Извините, парни, — произносит Шого таким тоном, каким произносят обычно "не пойти ли вам нахер", — но капитан обещал сегодня позаниматься со мной математикой, чтоб больше не пришлось отстранять меня от тренировок. Стоит ли упоминать, что Ниджимура никого не отстранял, и прогулять тренировку, чтоб заявиться под конец вот с такими штучками — игра на грани фола? Наверное, эти мысли отчетливо отражаются на лице. Акаши с недоумением поднимает бровь — едва уловимое движение, но по-своему выразительное. Акаши всегда было сложно понять. То ли он сейчас издевательски улыбнется и скажет "я вижу вас всех насквозь", то ли абсолютно нечеловеческим равнодушно-вежливым тоном констатирует, что ему недостаточно данных для вынесения суждения. Хайзаки нервно облизывает губы, как дворовый кошак, который стащил и торопливо сожрал что-то чужое, давясь и пачкаясь. Ситуацию спасает Мидорима, приторно вежливо желающий всем хороших выходных и что-то мрачно бурчащий о том, что давно пора было обратить внимание на оценки Хайзаки. Он берет Акаши за локоть и утаскивает за собой. Мидорима Ниджимуре нравится. Особенно такой, каким он становится рядом с Сейджуро. Обычно отстраненный и не по-хорошему молчаливый, с Акаши он как будто включается и начинает говорить, спрашивать, поучать, наблюдать за другими. Вряд ли получает от этого удовольствие, но старается мягко подстраховать Акаши везде, где тот может совершить ошибку. Они довольно сложные ребята — оба, но вместе составляют отличный тандем. Хорошая правая рука будет у капитана Акаши. — Я получу какие-то объяснения? — предельно вежливо интересуется Ниджимура. Хайзаки вздрагивает и меняется в лице, наконец начиная осознавать происходящее. — Капитан? — опасливо переспрашивает он. — Математика, значит, — шипит Ниджимура. — Ну пойдем. Наказывать Хайзаки за пропущенную тренировку не поднимается рука — Ниджимура всё равно посадил бы его сегодня на скамейку или отправил нарезать круги по залу, пускать его избитого в игру не стоило, пусть команда и не фолит специально, но все они играют довольно агрессивно. Но какого черта этот дебил затеял историю с математикой? Ладонь Хайзаки, плетущегося позади, на секунду опускается на его плечо и тут же опасливо отдергивается. — Чего еще? — Ниджимура оборачивается, теперь уже всерьез намеревающийся вломить Хайзаки, но у того такой вид, словно он готов сбежать или разреветься. — Мы не пойдем в библиотеку, — с трудом выговаривает Хайзаки, — у меня нет с собой тетради. Она дома. — Предлагаешь тащиться к тебе домой? — изумляется Ниджимура. Хайзаки снова облизывает губы, собираясь сказать что-то оправдательное, но в итоге только кивает. Ниджимура соглашается от растерянности, и успевает несколько раз пожалеть о своем решении, пока они едут в метро. Со стороны они, наверное, смотрятся незнакомыми друг с другом. Хайзаки молчит и смотрит на него искоса, поспешно отводя взгляд, как только Ниджимура смотрит в ответ. * Мать Хайзаки совсем не выглядит ему родней — у нее мягкие черты лица и округлая, плавная манера двигаться. Едва успев стянуть кеды, нещадно наступая на задники, Ниджимура оказывается со всех сторон окружен какой-то нервной заботой и завален вопросами. Ему предлагают чай и печенье. Ему предлагают присесть сюда, нет, лучше вот сюда. На него вываливают кучу подробностей о том, как Хайзаки по утрам собирается на учебу, что он при этом ест (обычно не ест, как оказалось), и как поздно потом является домой. Хайзаки рядом с ним медленно закипает, и Ниджимура вдруг понимает, что с матерью Шого привык скандалить. Орать на нее, ничуть не стесняясь происходящего. Он выразительно показывает Хайзаки кулак со сбитыми костяшками, как только они на секунду остаются одни. Шого обиженно сопит, но потом вполне миролюбивым тоном сообщает, что они пойдут в его комнату. Заниматься математикой, черт бы ее побрал. — Так ты рассказывал про меня родителям? — Ниджимура не пытается издеваться, он и правда удивлен. Они поднимаются по лестнице — Хайзаки впереди, чтобы показать дорогу. Хайзаки не оборачивается, только раздраженно дергает острым плечом. — Не больше, чем про остальных, — говорит он. Ниджимура перескакивает через пару ступенек, чтобы заглянуть ему в лицо, но видит только резко обрисованный профиль. Ухо у Хайзаки отчетливо алое, особенно на фоне светлых волос. Вверху хлопает дверь и кто-то спускается им навстречу. — Блядь, — злым шепотом произносит Хайзаки. Парень похож на Хайзаки-саму, такой же, как она, мягкий и округлый, неприятно плывущий чертами. Шого, сухой и тощий, действительно выглядит в этой семье подкидышем. — О, неужели семпай моего братишки, — парень неприятно радуется непонять чему, скалится в лицо Ниджимуры, и параллельно отвешивает Хайзаки тяжелый подзатыльник. — Капитан Ниджимура? — Капитан Ниджимура, — подтверждает тот, глядя таким взглядом, об который можно отчетливо ушибиться. — Прости, но без ответной любезности. Понятия не имею, что ты за хер. Идиот продолжает восторженно ржать, и отпихнув Ниджимуру плечом, продолжает свой путь по лестнице. Хайзаки тоже неожиданно фыркает сдавленным смешком. — Семпай не очень-то вежлив, — с пакостливой улыбкой замечает он. — Да кто бы говорил-то! — Ниджимуре хочется вспылить и дать ему подзатыльник, но Хайзаки и так только что получил абсолютно ни за что, поэтому перед ним немного неловко. Ниджимура заносит было руку, но в итоге мягко приглаживает светлые волосы, как будто стирая чужое прикосновение. Хайзаки предсказуемо давится воздухом и моментально теряет остатки наглости. * Хайзаки тощий и вертлявый. Резкий, не умеющий усидеть неподвижно, но при этом слишком скованный, чтобы производить приятное впечатление. Ниджимура тоже чувствует неловкость, и все еще немного навзводе после сцены в коридоре, но заставляет свое тело расслабиться и садится как можно непринужденнее, при этом с любопытством рассматривая Хайзаки. Тот очевидно мечется между желанием наброситься и с боем взять инициативу, и страхом, что ничерта он с боем не возьмет, да и не знает, что с этой инициативой делать, если ее ненароком отдадут. — Сам позвал, — с улыбкой напоминает ему Ниджимура. Маленькая подначка, но Хайзаки уже шипит, демонстрируя зубы. — Можем и правда позаниматься математикой. — Нахуй математику, капитан, — очень доверительно сообщает ему Хайзаки, и вдруг решившись, стягивает с себя футболку. Вытаскивает из валяющегося рядом рюкзака тюбик крема, кидает на кровать и ложится на спину. Ниджимура давится вздохом, вдруг понимая, что для Хайзаки эта сцена вовсе не является такой однозначно приглашающей, как для него самого. Хайзаки ничерта не готов к чему-то серьезному. Он демонстрирует ребра с расплывающимися фиолетовыми синяками и просит повторить все то, что произошло в раздевалке. О том, что в этот раз Ниджимуре окажется мало, он старательно не задумывается. Идиот. Провокатор и идиот, вечно огребающий за сиюминутные удовольствия. — Все еще болит? — бесполезно спрашивает Ниджимура, выдавливая крем на пальцы. Очевидно, что болит — следы будут сходить еще недели две. Хайзаки отзывается на его прикосновение каким-то коротким утвердительным хрипом. Кожа под подушечками пальцев нежная и горячая, тонкая, шелковистая, словно у девчонки. Иллюзию нарушают только синяки и крепкие мышцы пресса, напрягающиеся от каждого движения. Ниджимура обводит ссадины, очерчивает контуры темных пятен, неторопливо втирает крем и там, где прошлись его пальцы, кожа становится влажно поблескивающей. Он мягко тычет Хайзаки кулаком в плечо, заставляя перевернуться на живот. На спине больше ссадин. Скорее всего всё же содрана об асфальт или стену. Ниджимура ведет указательным пальцем по ложбинке позвоночника, а потом давит на один из синяков, и Хайзаки протяжно стонет в подушку. — Повторить или перестать? — спрашивает Ниджимура. Хайзаки что-то невнятно мурлычет, выгибаясь в пояснице. Вряд ли это просьба остановиться. Он с силой проводит раскрытой ладонью по спине. Хайзаки дергается под его рукой, но не сопротивляется. Он нравится Ниджимуре таким. Растерявший всю наглость, тихий, напрашивающийся на ласку. Не умеющий справиться с собственным телом. Оба они не девственники и хоть что-то, но успели попробовать с девчонками — достаточно, чтобы обрести изрядную долю самоуверенности. Недостаточно для сегодняшнего — как теперь оказалось. — Расскажи, как планировал выкручиваться, — просит Ниджимура, прослеживая пальцами голую кожу над резинкой шорт. — Никак, — коротко стонет Хайзаки. Он подставляется под прикосновения и тяжело дышит, очевидно пытаясь потереться членом о постель, а потом вырывается из рук, садится, и решительно стягивает с себя шорты. Дальше его запал кончается, и он оказывается перед Ниджимурой раздетым и растерянным. Шузо всем телом ощущает, как Хайзаки начинает злиться на него — страх, смущение, стыд, все это переправляется в злость. Он опрокидывает Хайзаки на кровать раньше, чем тот успеет что-нибудь сказать. — Тихо, — просит он, склонившись близко-близко к лицу. — Не будь идиотом. Дверь закрыта? Хайзаки поспешно кивает и Ниджимура отстраняется, чтобы стащить с себя футболку. Ему неожиданно спокойно. Это ведь Хайзаки, черт бы его, идиота, побрал. Хайзаки, вечная головная боль. Единственный человек, который не идеализирует Ниджимуру, и безоговорочно принимает его со всеми закидонами. С Хайзаки можно делать глупости, хамить и ошибаться. Смазать картинку и перестать исполнять роль отличного капитана, друга, семпая. Ошибаться — вот что главное. Он может позволить себе ошибаться. Шого поднимается на локтях и целует его мокро и глубоко. Не настойчиво, а скорее вопросительно. И всё равно непохоже на девчонок. У него потрескавшиеся губы и он, хоть и пытается быть осторожным, сталкивается с Ниджимурой зубами и норовит укусить, сдерживаясь в последний момент. Ниджимура кусает сам. Маленький эксперимент — сработает или нет, была ли реакция на его пальцы, касающиеся синяков, случайной, или у них есть одна общая на двоих проблема. Очевидно, есть — Хайзаки выгибается под ним и болезненно жмурится, но ему явно нравится. — Скажешь, если я перегну палку, — предупреждает его Ниджимура. — Пошел ты, — вяло отмахивается Хайзаки, пытается заехать ему локтем по лицу, но слишком медленно, явно рассчитывая, что удар не достигнет цели. Приходится заново искать крем в складках смятого одеяла и ворохе одежды, но они справляются. — Не обязательно... — хриплым голосом начинает Хайзаки, но Ниджимура прерывает его на полуслове коротким "Совсем ебанулся что ли, придурок?", и выдавливает крем на пальцы. Он не нежничает, но и слишком спешить не хочет. У Хайзаки нет тормозов, он будет требовать, пока не получит, но с последствиями потом разбираться Ниджимуре. — Второй, — говорит Хайзаки, и Ниджимура вводит второй палец, забыв одернуть Шого, чтобы не вздумал им командовать. Хайзаки дрочит себе сам, равномерно, размашисто, задевая костяшками пальцев живот. У Ниджимуры не получается подстроиться под его движения, и не получается правильно согнуть пальцы внутри, чтобы доставить удовольствие, но, кажется, того, что он он делает, того, что его слишком много, и он недостаточно осторожен — Хайзаки этого хватает. Ниджимура отвлекается и отстраняется от него, чтобы расстегнуть собственные брюки, потому что прикосновение ткани становится неприятным, а по спине стекают капли пота — душно, горячо. — Вставляй уже, — просит Хайзаки, и задевает прохладной ступней его бок, пытаясь подтолкнуть к себе. Ниджимура качает головой — рано, он ничего толком не успел, это не подготовка. — Я сейчас нахрен кончу до того, как ты что-то сделаешь, — зло и жалобно обещает Хайзаки. Ниджимура тоже начинает злиться. — Ну так руки убрал тогда, — он легко ударяет по запястью, и Хайзаки убирает руку от члена, теперь закинув ее за голову. Хочется плюнуть на все и действительно вставить. Но, нет, так не пойдет. — Третий, — предупреждает он. Но с третьим пальцем получается не так легко, приходится снова начать с двух. Хайзаки ничерта ему не помогает, дергается и насаживается, и что-то по кошачьи урчит, зажимаясь. Эгоистичная мелкая тварь. А ведь притом довольно красивый, когда затыкается и не корчит угрожающие гримасы. "Достаточно", — решает Ниджимура. Он проходится по своему члену скользкими от крема пальцами. Приходится прижать Хайзаки к постели, чтоб не двигался, и Ниджимура давит основанием ладони на его живот, на один из синяков. Зрачки у Хайзаки огромные, темные, стремительно затапливающие радужку, словно нефть, разливающаяся по поверхности воды. Ниджимура входит одним долгим непрерывным движением, и ровно в тот момент, когда он останавливается, Хайзаки со стоном выгибается и кончает. Лицо у него при этом такое трогательно изумленное, что не получается даже обругать его мудаком. Хотя форменный мудак и есть. Он не просит вытащить, но Ниджимура отстраняется сам, и додрачивает себе, глядя, как Хайзаки пытается справиться с дыханием. Удовольствие получается коротким, но ослепительно острым, он тычется лбом в мокрую от пота шею Хайзаки, кончая ему на живот. Оба они едва успевают вдохнуть, как раздается стук в дверь. С кровати срываются дружно, путаясь в одежде и постельным белье, выглядят при этом, наверняка, как идиоты. Хайзаки непрерывно орет "да, мам", "сейчас, мам", "мы уже спускаемся", "да-да-да, подожди". Надвигается второй раунд чая с печеньем. * Чаепитием дело не обходится, и Ниджимуру кормят ужином, в ходе которого выясняется, что с математикой у Хайзаки и правда все не слишком хорошо. И он клятвенно обещает подтянуть идиота по всем предметам, по каким сможет. Врата ада с грохотом захлопываются где-то за спиной, но по крайней мере, Хайзаки не злорадствует, а сидит рядом такой же выбитый из колеи. В десять наконец появляется повод сбежать — скоро перестанет ходить общественный транспорт. — Капитааан, — неуверенно зовет его Шого, сверху вниз глядя, как сидящий на корточках Ниджимура завязывает шнурки. — Расслабься, — успокаивает Ниджимура, но тут же встает в полный рост, и кажется, выглядит при этом довольно угрожающе. Хайзаки дергается от него, распахивая глаза. — Да расслабься ты, не убью. — Дальше голос приходится понизить до зловещего шепота: — Но в следующий раз учить тебя математике поедем ко мне. — Чего это? — по привычке огрызается Шого. Рефлекс — сначала оскалить зубы, потом обдумать произошедшее. — У меня дома нет печенья, — доверительно сообщает Ниджимура. * Хайзаки как на ладони у него, прозрачный и незамысловатый. Мелкий хищник, дрожащий от страха, злобы и вожделения. Таких зверей не оставляют новым хозяевам, их усыпляют раз и навсегда. Потому что, брошенные однажды, они уже не доверятся во второй раз. Ниджимура думает иногда, где же просчитался, когда подозвал слишком ласково, подпустил слишком близко, приучил к рукам. Совершил ошибку. На самом деле, уже неважно, когда. Ему нравится ошибаться.