Все дороги ведут... На стол

2024 год, Сидней. Постановка окончена. Занавес. Публика взрывается овациями. На поклоны выходит вереница достаточно известных лиц Австралии. И он. Мой зной и моя одержимость. Сегодня он одет в классические брюки и белую рубашку, расстегнутую на две пуговицы, позволяющие уронить туда взгляд и поверить в чудеса. По телу бегут судороги. Шесть лет я его не видела. Не касалась, не обнимала. А сколько глупостей – не первых и не последних – выслушала от знакомых и коллег. Мечты пустые, жизнь живется зря, надо бы все изменить и жить иначе. С бомжом Валерой, не иначе. Ага, щазз, как же... Сейчас актеры все разойдутся, поэтому пора двигать к сцене. Подарю эту алую розу и посмотрим, помнит ли еще роза о своем чудовище. Последние шагов семь делаю с выскакивающим из груди сердцем и в таком напряжении, что умереть проще, чем все это пережить. Протягивая цветок, выдаю давно заученную фразу: «One rose for another one. Hello, Richard». Кинул на меня взгляд. Мгновение, которого хватило, чтобы в глазах мелькнул тот насмешливый триумф, с которым он дразнил меня полуприкосновениями, заставляя кусать губу в «Англетере». Цветок он взял и вместе с коллегами ушел за кулисы. Черт... С каждой минутой в зале становилось все меньше людей. Через десять минут вся публика рассосалась. Полагаю, актеры тоже. Я села на пол, положив голову на сцену. Ждать шесть лет ради мгновения. Снова как было уже никогда не будет, само собой. Но и так слишком мало. В слезах я не особо расслышала звук приближающихся шагов, а, услышав, поняла, что меня сейчас просто выгонят. Подняв же голову, обнаружила, что он стоит надо мной. – Думала, я ушел и не вернусь? – Все еще улыбаясь, глядя на меня исподлобья, вкрадчиво произнес он. Я только кивнула. – Пойдем в моей гримерке поговорим? – Вдруг предложил он. Подал руку и через пару минут закрыл дверь за нами в своей комнатке. Уютненько. Люблю гримерки с тех пор, как стала ходить на фотосессии. В противодействие его классическому стилю, мой готический был более вычурным. Длинная черная юбка-гипюр почти вся прозрачная и корсет, чье декольте было за гранью невозможного. Косточки средневекового гардеробного шедевра поднимали грудь так высоко, что ее чуть ли не выдавливало из корсета. Преступление довершалось тем, что ложбинка в декольте была такой тесной, что кончик ножа между грудями не влез бы... В центре гримерки стоял деревянный стол, на котором стояли кисточки, лежали палитры с косметикой и гримом. Я их все немилосердно смела на пол, села на стол, а потом прилегла, начав свой перфоманс массажем груди. Тихонько постанывая, я грубо стискивала ее через корсет, глядя, как он замер в молчании. Что бы он там ни хотел сказать, слова его застряли в глотке, а самая бесценная часть тела для моего воспаленного рассудка уже начинала восставать. Задрав юбку, я развела колени. – Хочешь увидеть меня всю — то, что всегда останется за кадром моделинга, плохой мальчишка-динамщик, мм? Вижу, что хочешь. Потерзать бы тебя, как я страдала в отсутствии твоего ответа, да не получается. Желание, чтоб ты пялился в меня и мечтал выебать сильнее желания наказать. Черт, эти глаза делают меня податливой... Надув губы, я развела ноги так широко, как смогла, отвела тоненькую полоску черных ажурных трусиков в сторону и двумя пальчиками рванула половые губки в стороны, обнажая уязвимую бледно-розовую плоть. Он с шумом выдохнул, устремив туда плотоядный взгляд. Мои пальцы скользили вниз-вверх все быстрее. Я уже задыхалась, вся взмокнув, когда он решил присоединиться. Подошел ближе, взяв за горло, уложил на стол целиком, обошел сбоку, вплотную к моему рту, и, вцепившись одной рукой мне в волосы, двигая мою голову к своему восставшему достоинству, обнажил его и бесцеремонно вставил мне в рот, пока я даже пискнуть не успела. Толчки с каждым разом становились все грубее. Я свела ноги, задыхаясь от перекрытого дыхания, но приказным тоном он велел держать их раздвинутыми. Имея меня в рот самым грубым образом, одной из рук он дотянулся до низа моего живота. – У тебя красивая щелочка, моя малышка! – Едва слышно прошелестел он, с пару минут нежно массируя ее указательным и средним пальцами, а потом резко и без предупреждений ворвался ими внутрь. Темп ускорился. Его пальцы вонзались мне внутрь все быстрее и каждый раз открывали новую глубину. Я издала короткий стон, а он с усмешкой похлопал меня по щеке, дабы утихомирить через нее свою возбужденную крайнюю плоть. Я издала новый стон. Агония накрыла меня с головой. – Сучка, ты такая горячая. Проверить бы, насколько сладенькая. – Любимый. Бери всю. – Я уже не могла стонать. Только хрипела. Обойдя стол вокруг, схватив меня за бедра, рванул на себя, и одним движением порвав тонкий ажур белья и раздвинув мои половые губы, устремился теплым языком во влажное нутро. Я вся выгибалась, закинув ноги ему на шею, но кончить он мне так и не дал. Резким рывком повернул на живот и поставил на коленки и локти, задрав мне юбку и покрывая пощечинами обе ягодицы поочередно. Затем выпрямился в рост, склонился к шее и, сунув руки в корсет, вытащил из него мою грудь, несколькими грубыми рывками сдавив ее и сжав между пальцами мои соски так больно, что я выгнула поясницу и застонала. – Волшебный звук. Надеюсь, ты будешь вопить громче, когда я буду ебать тебя в задницу, а я буду. Но, не смотря на боль, ты не воспротивишься и не откажешь любимому, не правда ли?.. Ну так я и думал. Левой рукой намотав мои волосы на кулак, правой сжав мою правую грудь, он вонзился в мое тело сзади со сдавленным рыком. Все мое тело стало агонией из похоти и боли, за пределами которых я просто не идентифицировала любви. Нельзя так адски гнусно желать кого-то, быть готовой всю жизнь давать ему все: жизнь, смерть, творчество, тело, сердце, мозг, душу, свободу, все надежды и мечты. Он сожрал меня еще шесть лет назад, а в этой гримерке в процессе жадного поглощения всех моих болевых зон, он был, как азартный игрок, а я – как замершая от ужаса статуя. Я не знала, кем выйду из этой гримерки, ведь из «Борсалино» уже вышел кто-то совсем иной. И не знала, на что буду готова пойти, чтобы снова все это заполучить. Когда им дышишь больше, чем воздухом, каждый раз страшнее предыдущего, а сегодня мы были ближе нельзя и вообразить. Когда он кончил и еще содрогался в оргазменной конвульсии, я обернулась полубоком, вгляделась в пылавшие огнем синие глаза, растрепанные светлые волосы, приоткрытый рот и вцепилась намертво своими губами в его, проскулив то, во что вложила все силы жизни на Земле: «Ричард, я люблю тебя»...