Nothing to do with you

Саут-Сайд — это сраное клеймо. То, что со временем учишься игнорировать, как это делают другие. Молча миришься со своей участью. Свыкаешься с установкой, что лучшая жизнь — утопия, растрачиваться на мечты о которой тщетно и нелепо. Проживаешь свои дни, просыпаясь и засыпая под звуки очередной перестрелки, которые сменяются воем полицейской сирены. Изо дня в день, из года в год. Каждую ночь Йен судорожно вскакивает проверить, не выбил ли их окно в гостиной очередной мудила. Потому что он слышал звук бьющегося стекла. Впрочем, это мог быть бухой Фрэнк. Здесь нет возможностей, кроме кончины от передоза, если жмыхать слишком часто. Здесь наркоманы, зэки, проститутки, уже загремевшие в тюрягу или те, кому до мотания срока осталось еще раз обчистить супермаркет или устроить разборки с шестёрками. Здесь малышня с восьми лет вместо ранцев таскает пакеты с травой и озабочена не тем, как получить высший балл за тест по математике, а как бы поскорее сбыть товар и не нарваться на копов. Здесь своя математика. Свои уравнения, алгоритмы и теоремы. Есть негласная аксиома: авторитет надо заслужить. Не трогают только баб и мелюзгу. А тебе пизда. Если почувствуют страх, выбьют из тебя все дерьмо - да так, что потом не оклемаешься. Нельзя высовываться и показывать слабости. Но еще больше нельзя выебываться: окидывать презирающим взглядом и всем своим видом кричать о неповиновении. Законы хоть и неписаные, но к выполнению обязательные.

***

— Лип, ты никогда не думал о переезде? Раннее утро, наверное, единственное время, когда можно спокойно усесться на нижних ступеньках и вести задушевные беседы без страха, что Карл сейчас сожжет все к чертям собачьим. Или устроит потоп. Или все вместе. С годовалым Лиамом меньше хлопот, чем с этим девятилетним пронырой. Если упустишь из виду, то пиши пропало. Йену кажется, что он из тех, кто родился стариком. По телеку что-то говорили про детскую депрессию. Он слушал краем уха, но запомнил, что наиболее подвержены болячке дети с неблагоприятной обстановкой в семье. А у кого она в этом месте благоприятная? Может, разве что у Моники во время маниакальной стадии. Но в конце концов и ей становится хуёво. — За мечтательность у нас отвечаешь ты и Деббс. По моей части будет гениальность. Лип немного привстает, чтобы дотянуться к импровизированной пепельнице, которой выступает жестяная банка «Олд стайла» и стряхивает в нее пепел. Йен хмыкает. — Я уже сомневаюсь, что ты заслуживаешь звание гения. Сигарета дотлевает и Лип тут же вытаскивает другую из новой пачки. — Сам в гении заделаться надумал? Тогда придумай, где достать деньги. У Фионы со Стивом, похоже, разлад. У Йена проскальзывает мысль, что решающий удар по семейному бюджету наносит вредная привычка брата, на которую тот спускает добрую его часть. — Ну, тогда уровень гениальности на один квадратный метр будет зашкаливать, и что-то в устройстве мира пошатнется или даже сломается. Солнечные лучи ложатся на землю мягко и не слепят глаза. Совсем скоро утро перестанет быть приятным. Фиона снова будет беситься, припрется Фрэнк с очередным планом махинации, а братья Милковичи обязательно заявятся именно в его смену. Но пока время будто остановили на несколько минут. И это ощущается глотком свежего воздуха в замкнутом пространстве, которое провоняло плесенью и затхлостью. Это нужнее чего-либо еще.

***

— Эй, Галлагер! Дверь срывается с петель от того, с какой силой по ней колотят ногой. — Открывай, мать твою! Йен никак не может нащупать ключ под ковриком. Хотя точно помнит, что вчера оставил его там. — Я сейчас её выломаю нахуй, если продолжишь выебываться. Удары все усиливаются. Йен думает, если так же отмудохать какого-нибудь беднягу, летальный исход обеспечен. Сейчас он обеспечен остаткам его нервных клеток. Фиона еще не вернулась с ночной смены, Лип где-то пропадает с Карен, малышня спокойно дрыхнет, а Фрэнк… Ну, это Фрэнк. Через пару мгновений дверь отпирают и Микки выдыхает. Трет руками лицо. Первое, что бросается в глаза при беглом взгляде на него, — дохуя свежих ссадин, разбитые костяшки пальцев и убитый вид в целом. Изрядно перебрал в баре и ввязался в драку — тут и к гадалке не ходи. Немой вопрос повисает в воздухе. Йен стоит на пороге, ежась от холода. Через две недели сентябрь. — Привет, Микки. Он несильно отпихивает Йена в сторону, чтоб пройти в дом. Нервно оббегает взглядом гостиную, ища кого-нибудь одушевленного. Обнаружив, что таковых нет, поворачивается к нему. — Перепихнемся? — на лице появляется ухмылка, делающая его вид опаснее вдвойне. — Через пятнадцать минут будить малышню, и Линда просила выйти сегодня пораньше. Какой-то уёбок вчера разнес витрину. Не знаешь, кто бы это мог быть? Йен закрывает дверь и скрещивает руки на груди. Затем поворачивается и идет к дивану, на котором уже развалился Милкович. — Успеем, — усмехается Микки и хватает его за локоть. У Йена с Микки ничего общего, помимо ёбнутых родителей и Саут-Сайда. Но иногда они трахаются.

***

Заниматься сексом с ним потрясающе. Он великолепно узкий и тугой. Не стесняется стонать во весь голос и царапать обгрызенными ногтями спину. Любит в порыве страсти шептать отвратительно грязные словечки и облизывать пальцы Галлагера. Йен подозревает, что у Милковича скрытый фетиш на его руки, о котором, разумеется, нельзя говорить вслух. В такие моменты можно позволить себе вольности. Становиться педиком на какие-то двадцать минут почти не стремно. Уверенность в том, что Галлагер придержит язык за зубами, выше привычки держать свои порывы на коротком поводке. Но есть список того, что ни при каких обстоятельствах нельзя проворачивать. Например, касаться его лица. И Йен прекрасно это помнит, но все равно делает. Облизывается, словно наглый рыжий котяра, мажет влажными губами по его губам. Дает Микки пару секунд на сопротивление, которое тот проявляет скорее из вредности и нежелания молча насладиться, а затем целует. Водит языком по его губам — дразнит. Углубляет поцелуй, одновременно поглаживая кончиками пальцев его щеки. Галлагер прекрасно осознает, что это лишь его прерогатива. Это понимание заставляет руки трястись, а ноги подгибаться. Он ждет, что ему прилетит по лицу, или Микки оттолкнет его с комментарием вроде «не нарывайся» или ляпнет еще что-нибудь «янегейское», но Милкович закрывает глаза и делает несколько рваных вдохов, после чего бросает только одно слово. Настолько неразборчиво, что даже находясь в ничем не затуманенном рассудке, Йен бы его не понял. Он кивает и с еще большим усилием вдалбливает его в кровать.

***

— Ну и хуйню ты задумал. Они лежат на пожелтевшей грубой траве, что ощутимо колет задницу и царапает ноги. — Все равно не получится свалить. Йен делает затяжку, поворачивается к Микки и его зелёные полуприкрытые глаза сквозь клубы дыма видятся иначе. Он смотрит равнодушно и бесстрастно. Совсем не так, когда они трахаются. Микки никогда не признается даже самому себе, что научился считывать эти ебучие взгляды и понимать его настроение. Как будто ему не похуй. — Нет, ты серьёзно полный еблан. Милкович тихо посмеивается и привстает на локтях. — Почему? — Потому что отсюда не сбежишь, — заключает Микки и переводит взгляд на Йена. — Кажется, ты не слишком пытался, Микки, — лениво произносит Йен. Они встречаются глазами и он почти не палится, однако Йен готов поставить все немногое, что имеет, на то, что Милкович раздражён. Реакция Микки предсказуемая и закономерная, но легче от этого понимания не становится. Не то чтобы его вправду задевало, но неясное мерзкое чувство охватывает его. Как будто была одна-единственная надежда, и ту убили. — Допустим, — после недолгой паузы произносит Микки, — и что дальше? Поступишь в колледж? Найдешь нормальную работу? Выбьешься в люди? Сделаешь зубы цвета унитаза, как у этих манерных пидорасов с плакатов? Этого тебе хочется? По дороге, примыкающей к стадиону, останавливается машина, скрипя шинами. Звук получается громким и трещащим, поэтому Йен ждет, пока он прекратится, почесывая нос и внутренне молясь о том, чтобы голос не дрогнул на следующей фразе. Когда тишина, нарушаемая лишь слабыми отголосками криков вдалеке, возвращается, он молчит еще буквально мгновение, а затем начинает говорить. *** В предпоследний день лета Фиона рвет со Стивом, который оказался Джимми, но уже как-то неважно. Лип повторяет: «Это же Фиона, она оправится», но Йен все равно чувствует беспокойство за нее. Подумать только, сегодня ты строишь планы с человеком на следующие несколько лет, а завтра понимаешь, что этого человека по сути и не было. Ложь может быть распознанной, а доверие — подорванным. Иллюзии растворяются в воздухе и дышать становится невыносимо. «Надеюсь», — говорит Йен и не верит Липу. Вряд ли можно от такого полностью оправиться. — Лип, вы точно справитесь без меня? Кажется, я лишил тебя возможности пойти в колледж. — Я туда и не собирался, — фыркает Лип, откидываясь на спинку стула, — хватит переживать за меня. Конечно, новость о твоем переезде была как снег на голову, но все мы тебя поддерживаем. Просто делай то, что должен. Йен в ответ слабо улыбается: он все еще не уверен, что поступает правильно, оставляя всю прежнюю жизнь за плечами. Лип знает: брат встревожен не только из-за того, что в семье все сложно. — Микки так и не ответил? Йен отрицательно качает головой. — Не думай об этом, — Лип похлопывает его по спине, — выезжаешь в семь? — Ага. Еще раз спасибо за прощальную вечеринку. Было весело. Жаль, что Фиона не пришла. — Ей нужно немного побыть наедине. Но она проводит тебя на поезд. — Да. Кстати, — Йен шарит в карманах куртки и достает из них несколько купюр, — тут совсем немного, моя доля за пару месяцев, но возьми. — Сколько ты впахивал? — Лип благодарно приобнимает брата. Глупо, но даже сейчас он подумывает о том, чтобы бросить это все. Он хотел уехать, но не при таких обстоятельствах. Представить сложно, насколько Фионе хреново приходится, а Микки его вообще игнорирует. После того, как он заявил, что подал документы в академию и всерьез готовится к скорому переезду, Микки даже ничего не ответил. Сидел, потупив взгляд в землю некоторое время, а когда Йен закончил, молча ушел. Надо было его остановить. Наверное. Мысли прерывает хрипловатый голос Липа. Нет, ему точно пора завязывать с курением. — Помочь тебе с вещами? — Это было бы очень кстати.

***

Когда Йен проваливается в сон, устав разглядывать вечерние пейзажи за окном, его спокойствие нарушает грохот с соседнего кресла. Неужели к нему успел присоединиться попутчик за время, пока он дремал? Он смаргивает остатки сновидений и открывает рот в изумлении, когда видит, кто занимает место рядом. — Почему ты здесь? Микки ухмыляется и поднимает брови. — Долбоебство заразно, не знал? Галлагер расплывается в кошачьей улыбке. Кажется, у них есть еще что-то общее.