сожаление

— я просто хочу, чтобы у каждого был второй шанс, — голос хонджуна пропитан сожалением. печаль срывается с его губ вместе с капельками крови, багрянец оттеняется бледностью. сонхва держит голову чонхо на коленях. чонхо — имя узнали из документов в школьном рюкзаке — сипло и тяжело дышит. его взгляд всё ещё расфокусирован, но как в себя придёт — вспыхнет алым. сонхва не испугается. шестой раз, как не испугается. хонджун наклоняет лицо, падает прядками синяя челка. — мне очень жаль, — тихо произносит он. — так жаль, сонхва. я очень виноват перед тобой. сонхва мотает головой: не стоит. жеста мало, и он добавляет вслух: — мы оба этого хотим. всё хорошо. чонхо ещё школьник — и теперь уже школьник навечно. но всё лучше, чем заживо гореть, как вышло бы. взрыв газа. пламя. человек не выжил. то, что осталось, регенерирует в новое совершенство. — это седьмой, включая меня. клянусь... больше никаких спасений. хонджун поднимает лицо — и догорающие факелами кроваво-красные глаза. очи хищника, вынужденного тратить энергию других ради своей. и поверх подавляемого проклятия — горе человека, вынужденного жертвовать одним близким ради других. сонхва сочувствует ему. ему, бедному чонхо, который вот-вот почувствует голод, ещё пятерым недорощенным беднягам с дрожащими руками. но не себе. единственное, что сонхва не может допустить — саможалость. он давно определился. он даже привык. главное — не жалеть.

*

после шумных приветствий юнхо уводит новенького, дом показывает. комната наполовину свободна у минги, заселятся без проблем. сегодня дежурит уён. он нарезает на доске баранью ногу, отделяя кусочки, которые пойдут на сковородку. обитатели едят мясо сырым, но не сонхва. сонхва — единственный человек в этом доме. и хотя формулировка может испугать, ему вполне нормально. — это последний, кого мы примем, — сообщает хонджун будничным тоном, а сам следит, приглядывает. — то есть ты просто так пройдёшь мимо какого-то умирающего, не попытавшись его обратить? — недоверчиво хмыкает сан. доброту лидера эти дети знают замечательно. лучше кого-либо. хонджун тащил каждого за шиворот, отбивая у самой смерти, выцарапывая с яростью героя. он и есть герой. просто суть немного не соответствует. — ещё один будет перебором. — лидер качает головой, и все замолкают. минги листает в телефоне мемы с котятами. ёсан тихо потягивает через трубочку ежевичный сок. — вы и сами понимаете. он не произносит имя, но ребята кивают. сонхва вроде не за что испытывать вину, но становится не по себе. он работает на пределе возможностей, большего попросту невозможно сделать, но отчаянно печёт желание помочь ещё хоть как-то. — в любом случае, — слышится голос уёна, таки не утонувшего в готовке, — надо объяснить основы чонхо-а. мол, что жизнь немного изменится, и что первый месяц к людям нельзя, а дальше уже как хочет, но жить с нами... заученные цепочки единой логики. всё — ради безопасности. когда хонджун с того света вытянул сана, они с сонхва всю ночь совещались, как быть. что сделать, чтобы никто не пострадал. как будет лучше. повседневность привычна и спокойна. интернет и метро. голоса и перезвоны. общение с людьми. — потому что мы не люди, — произносит вдруг ёсан, словно продолжая недопетую мысль. светлые вихры выбиваются из-под алой шапки, и глаза, поднимаемые на хёна, такие же алые. притягательные. зовущие глубже в пропасть. ёсан смотрит прямо на сонхва, хотя чарующий голос растекается без направления. — мы вампиры, как-никак. о, сонхва отлично это помнит. сложно забыть, ради кого и зачем ежедневно отдаёшь свою кровь.

*

— кажется, вы с хонджуни-хёном близки, а? — уён беззаботно закидывает в корзину пачку мармеладок. — ой, ставлю на то, что чонхо-а нравятся мишки... — мы многое прошли вместе, — отзывается сонхва рассеянно. он выискивает на прохладных полках нужный йогурт, но пока тот упорно не попадается. небось с полки на полку перепрыгивает, зараза. — его обратили у меня на глазах, я видел его первый вздох... в новом обличье. тут уж как не сблизиться. — а тебя не пытались тогда обратить? сонхва мягко улыбается, опуская в корзину всевыносливому молодому вампиру пачку имбирного печенья. — уён-а... как ты думаешь, как мы поняли, что я неуязвим для вам подобных? — оу, сразу было понятно? — конечно. эхом хонджуна в висках: «если бы не ты, я бы тогда в первую пору кучу людей перегрыз. ты спас их. спас их от меня. я никогда не отплачу за каждую защищённую жизнь». уён немного думает и предлагает купить ещё колу, юнхо её любит. сонхва соглашается. в действительности ведь так приятно — радовать семью.

*

вампирам витамины не нужны: всё нужное они получают из крови. но они дети, практически дети, и они всё ещё чувствуют себя людьми. сонхва всегда об этом помнит. так что он морковкой вдоль терки водит, счищает кожуру с яблока и трёт яблоко тоже. незамысловатый фруктовый салат. немножко сладкого. они ведь чувствуют вкусы. ёсан сидит тут же, на кухне. ёсан — блестящий угольками взгляд и наивное любопытство на мордашке. ёсану навек восемнадцать, даже коль дата пробила уже как четыре года. белая толстовка, бледное лицо. до забавы худые острые коленки, но отнюдь не женственные изгибы тела. ёсан — тоже холодный. но больше похож не на крупицы льда, сложившиеся в юношу-обманку, а освежающий прохладный ветерок. летом всегда жаждешь его прикосновений. в другое время года — нет, но сонхва исключение. он всегда им радуется. — тебе стоит выйти, — спокойно произносит хён. он дезинфицирует тонкий нож, хрупкий, как стеклянная пластинка. тщательно моет в раковине руки по самые локти. — я не хочу, — голос ёсана немного срывается, и он покашливает в кулак, как будто смутился. его взор серьёзен. алый не пугает. — я... — всё нормально, ёсан-и, — сонхва улыбается. ждёт. — это адекватная реакция на кровь. лучше тебе не видеть. — я не наброшусь... — я знаю. — нет, не знаешь. — ёсан супится, но продолжает гнуть свою линию. — я хочу, чтобы ты верил мне. чтобы чувствовал себя в безопасности рядом со мной. «даже помня, что я такое» так и не срывается с его губ, и всё же сонхва слышит. задумчиво разглядывает нахохлившегося парнишку. реакция на кровь сильна, это естественно. хонджун долгие годы учился её подавлять: глаза отводит, нос зажимает, отступает, чтобы ненароком не потянуться. остальные сразу уходят. они любят сонхва. не хотят случайно причинить ему вред. вампирьи инстинкты — вещь страшная, и лучше поостеречься и не рисковать. а ёсан рисковать хочет. желает отчаянно, с нотками невнятной боли, и сонхва колеблется на перепутье. фантомом — ощущение чужих клыков, входящих в вену. хонджун стоял на коленях, когда случайно сорвался. уён однажды не успел опомниться, когда сонхва при нём порезался, уён плакал всю ночь и приходил под дверь просить прощения. конечно же, сонхва прощал. он и не винил их ни в чём. есть вещи и ситуации, что сильнее нас, и хорошо, что им попался сонхва, а не кто-либо иной. сонхва — нонсенс. антивампир. у сонхва постоянно обновляется кровь, её всегда много, и его нельзя обратить. однако всё-таки неприятно — когда тебя кусают. ёсан пытливо смотрит, пожевывает губы, и он выглядит одновременно и очень решительным, и до смерти боящимся. он такой трогательный в этой кофте, с воздушными светлыми вихрами. вампиры способны очаровывать, но ёсан притягателен сам по себе. что на фотографиях из школьного альбома, что сейчас, уже вечномолодым кровопийцей. — ладно, — отзывается сонхва. надо не волноваться. ёсан не ребёнок, и его вечно юное лицо не означает, что можно относиться как к подростку. — поверь мне, хён, — едва слышно произносит белоликий вампир. — я не причиню тебе боль. сонхва у столешницы, ёсан на стуле, расстояние в метр. ёсан смотрит, как плавно поднимается нож — идеальное продолжение руки. у сонхва аккуратные ловкие пальцы. рукоять держат словно бы невинно. не выронят. ленточки вен под чуть смуглой кожей. лезвие опускается поперёк. капля за каплей, ропот дождя. в салате это смотрится как случайные брусничные ягоды. поблёскивают, пропитывают воздух привкусом. сонхва не морщится. регенерация заращивает рану почти сразу, оставляя лишь след в комнате. тепло жизни, у вампира отобранной. у ёсана расширяются зрачки и крылья носа. он не ёрзает, но в его силуэте напряжения столько, сколько в электрической вышке. бетонная плита — давление на инстинкты. кажется, если ёсана сейчас коснуться, током ударит. он не шевелится и не дышит и только смотрит на багряные ручейки на чужих ладонях. у сонхва не болит рука, а сердце вот очень. это испытание жесточе, чем могло б привидеться. это плевок в лицо своей сути. ёсан трепещет изнутри, как разрываемый ураганом осинов лист, и крепко сжимает челюсти. до судороги. плечи не вздымаются. — не заставляй себя, — негромко говорит сонхва. не двигается тоже, тоже смотрит. — всё хорошо, ёсан-и. тот резко мотает головой, точно пытаясь линией подбородка разрезать наваждение. — почему ты всегда тратишь свою кровь на нас? — хрипло, шершаво, без привычной мурлычащей грации. — вам она нужнее. — сонхва не лжёт: это простые его истины. без приукрашивания и фальшивой солидарности. — мой дар — и я им пользуюсь. регенерация, всё такое. — тебе приятно быть жертвой? об его взгляд уколоться можно, слова звучат горько, раздирающе, будто ёсан выкидывает куда больше чувства, чем намеревался. — я не жертва. я просто помогаю. — сонхва мешает салат. смотреть на младшего невыносимо, хоть и неясно, почему. — я не стал бы делать это для других. — из-за хонджун-хёна? — то ли грустно, то ли зло, и в то же время с уважением к спасшему. все в этом доме хонджуна любят. он стал для них шансом. — не из-за него, — поправляет сонхва. чуть обжигает кончики ушей, и он сосредоточенно смотрит только на готовку. — помнишь ведь, почему он не проходит мимо? возможность выжить тем, кто не должен был погибнуть. я считаю это замечательным, по-настоящему прекрасным поводом. вампиры мне безразличны, но вы другие. ещё когда подобрали сан-и, когда начала формироваться семья, я хотел как-то помочь. или ты во мне лишь жертву видишь? ёсан краснеет. щеками, ушами и шеей. сонхва замечает это в отражении и теряется, потому что — очевидно, всё не будет сказано, а что говорится — торопливо и сипловато: — ты часть нашей семьи, хён. хонджун-хён создал это место и спас нас, но именно ты делаешь это место домом. ранка совсем затянулась. от салата горьковато пахнет, но ёсан на него уже и не смотрит, только на сонхва. и — улыбается. уголками губ, пока не очень уверенно. и тугой ком в груди, который сонхва стеснялся признавать как волнение, понемногу разматывается и тает. выдержал.

*

— и что, все из тебя кровь сосут? — чонхо недоумённо хмурится. он сильный, воистину сильный: взял себя в руки, держит с контролем гранитным, даже не зыркает в сторону сонхва. его взор сейчас хищный и голодный, звериный взор, взор неокрепшего вампира. чонхо удивительно упрям, раз за невозможностью давить на себя ставит ряд запретов. на его вопрос реагируют по-разному. ёсан давится кофе, быстро опуская лицо. уён крикливо хихикает. юнхо падает со спинки дивана, на которой пытался растянуться. — нет-нет, никто ничего не сосёт, — смеется сонхва, ладонью машет. одёргивает себя: активнее движения в присутствии пока ещё юного вампира опасны. — я просто иногда помогаю. в шею никто не впивается. скорее... подливаю в еду, например. — человеческая кровь очень питательная, — хонджун, скрестив ноги и облокотившись на колени минги, листает ленту твиттера. но поверх смартфона смотрит на новичка, подмечая реакции. — но мы крайне редко к ней притрагиваемся. сонхва — наш друг, а не добыча. и вообще никогда людей не трогаем. обращение в вашем случае просто выживание. — а как же... — жить в социуме легче, чем думаешь. — хён ласково улыбается. бледная кожа, но тепло исходит искреннее. — мы питаемся обычной едой, просто запиваем животной кровью. и мы не мертвы: у вампиров есть, конечно, регенерация, бессмертие. но по сути те же люди. девушки рожать вот могут. — у парней может стоять, — ехидно бросает уён. как с намёком или целенаправленным уколом. все сидят на одном диване, и понять, откуда прилетел пинок, невозможно, но шутник тонко взвизгивает и морщится, потирая голень. сонхва радуется, что в этот момент не смотрел. пусть лучше так. — ты скоро привыкнешь, — говорит сонхва вместо того, чтобы думать. — как освоишься, перестанешь так ярко чувствовать запахи. вернёшься в школу, всё будет по-прежнему. просто вкусовые добавки. — и наше общество, — корчит мордашку сан. чонхо задумчиво кивает. он не злится, как минги, и не плачет, как юнхо. только грустно откликается: — я хотел стать певцом. но на любой публичности крест поставлен. не с бессменной внешностью к людям идти. — я хотел быть танцором, а ёсан — баскетболистом, — звучит голос юнхо. глаза пригашенно-карминовые в спокойствии. — однако никого из нас не спрашивали. сонхва хватает совести промолчать. ему жаль, но правда остается правдой. среди этих вечных юношей, выбравших кровь ценой жизни, он единственный человек. и он единственный свою судьбу выбирал сам.

*

отдельные комнаты в этом доме только у хонджуна и у сонхва. дом — новый, выкупленный на деньги с завещания родителей. хонджуна обратили, их — нет, и хонджун как официально выживший получил всё наследство. а сонхва переехал к нему по наитию, потому что не хотел бросать один на один со страшным клеймом, с неясной хищной тягой. хонджун ломал себя, боролся изо всех сил. хонджун лежал на холодном полу и грыз костяшки острыми клыками. сонхва был с ним и «делился», сонхва — оставался рядом. отдельные комнаты раньше были безопасностью. сейчас — просто привычка. хонджун как граф дракула один в своей комнате, запирается в ней и пишет музыку. сонхва в своей, он всё-таки единственный человек. вампиры боятся, что ему будет некомфортно с кем-то вместе обитать. это не так. но сонхва не переубеждает. им ведь тоже так легче. привычно засыпать в тишине. вампиры очень тихо дышат, почти бесшумно. лишь изредка за стенами взрывы хохота, чаячий смех уёна или недовольные вопли проигравшего в твистер минги. они как подростки, ночами спать не любят. зато утром не добудишься. следующим утром сонхва будет ходить и раскрывать шторы, чтобы понемногу младшие просыпались и собирались по делам людским. хорошо, что вред солнца для вампиров — просто миф. иначе было бы неудобно. тишина скомканная. сонхва лежит, ударив взглядом в потолок, и размышляет. за стеной хонджун в наушниках проигрывает новый мотив, что станет известным, но не выявит имени создателя. юнхо уже через несколько лет не сможет заглянуть в любимую танцевальную студию, так что сейчас пропадает в ней сутками. сан каждый вечер обещает себе навестить бабушку с дедушкой, но каждый раз откладывает, потому что — а стоит ли, коль его погибшим считают? и юный несчастный чонхо не ступит на сцену, как мог бы ещё месяц назад. они обречённые, и их надежда куплена чужими укусами. «я хочу остаться с ними. хотя бы сейчас». в дверь краткой дробью — стук. незваный гость. сонхва так отвык, что даже не сразу реагирует. затем встаёт и тихо топает к выходу из своей обители. от светильника мягкое рыжее сияние. кожа в нём отливает золотистым, как припечёное солнце. яблочным шампунем отголоски в прядях. на пороге стоит ёсан — взъерошенный, как выкинутый из окна котёнок, нерешительно переминающийся с ноги на ногу и сжимающий хрупкими ладонями подол пижамы. пижаму в этом доме носят только сонхва и ёсан. как-то само получилось. — можно побыть с тобой? — на выдохе проговаривает вампир. вампиров в свою комнату сонхва пускал, а вот в постель — нет ещё. и хотя внутри что-то ёкает (не по-злому, не с опаской), он замирает, и ёсан краснеет. вампиры краснеют, кровь в них течёт ведь, и ёсан вспыхивает до корней волос, отшатывается, словно испугавшись человеческой реакции. хочет было развернуться и уйти, но сонхва вовремя перехватывает за тонкий шёлковый рукав. — проходи. ёсан не верит. робко поглядывает из-под коротких пушистых ресниц. сонхва не улыбается, но мягкость в его лице перевешивает сомнения, и вампир переступает, точно голову под плаху кладёт или к желаемому прикасается кончиком крыла. кровать встречает ещё не остывшим одеялом. сонхва накрывает их обоих, и ёсан лежит, вытянувшись по струнке, напряжённый, как тетива лука, готовая тонко зазвенеть в руках мастера. от него исходит лёгенький, едва ощутимый холод. хорошо, что сонхва достаточно тёплый, чтобы не бояться простыть, сонхва достаточно сгорает изнутри, чтобы даже обжечь, не только поделиться. сглатывает. старается говорить спокойно, без дрожи в голосе: — что-то тебя расстроило, ёсан-и? — ничего такого, — с промедлением отзывается младший. он по-прежнему не шевелится и словно боится вздохнуть. странно, учитывая, что сонхва нигде не порезался и кровью от него пахнуть не должно. минута, две. вампир слегка вздыхает и просит тихо: — не жалей меня, хён. я не хочу твоей жалости. — извини. наверно, я слишком привык. — понимаю. ты привык к этой... нет, не жалости. сожалению. но знаешь, у меня сердце разрывается, когда я думаю: что если это сожаление — единственное, что тебя с нами держит? ты не уходишь только из-за этого? сожаление и долг? картинка одна за другой. — не из-за этого, — ответ ещё тише озвучен. быть честным так полностью, и открыть душу почему-то хочется до боли в дёснах. — скорее.. .сначала да. а теперь я привязан к вам. вам всем. ты знаешь нашу историю? — вашу? — с хонджуном. мы с детства вместе играли, наши родители дружили. и погибли в один день, в пожаре. выжил только я, а хонджуна обратил проходивший мимо вампир-одиночка. мы оба... сироты. семьи не осталось никакой. и когда мы начали подбирать вас, я понемногу стал привязываться, а там и чувство обретения. вы заменили мне семью. — я для тебя брат? — это слышится почти обидой. сонхва даже поворачивает голову, удивлённый, в попытке поймать реакцию, но ёсан с непроницаемым лицом смотрит куда-то вбок и сквозь пространство, только глаза карминово горят. сонхва взвешивает, а затем решает, что ситуация и так из ряда вон, а больше запрещённого он не раскроет и при желании. — нет. ты — ёсан-и. — ладонь аккуратно касается воздушных светлых прядок. красноокий юноша мелко вздрагивает. придвигается ближе, утыкается в рёбра холодным носом. сонхва заключает его в объятия, и лишь на грани сновидений обрывочные слова до сознания доносятся: «я хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности рядом со мной». только не угадал ёсан, ох как не угадал. и беря в учёт его сущность, рядом с ним сонхва никогда не ощущал страха. попросту не мог. даже привычная настороженность в присутствии вампиров, выработанный инстинкт, притуплялся и таял в горизонте. знал бы кто, как оправдать. во сне ёсан жмётся, как котёнок, и обеими руками обхватывает за пояс. от него пахнет шалфеем и слегка фруктами, как если бы он настолько долго и придирчиво выбирал аромат, вот и намешались всякие. милый.

*

минги везёт в тележке юнхо. юнхо приходится вылезти, чтобы достать с верхней полки чипсы из лимитированной коллекции, и его место шустро занимает хонджун. хонджун иногда ведёт себя как ребёнок — в эти секунды забываешь, сколько он уже на самом деле перенёс. — восемь парней в одном доме — раздолье для бизнеса, — философствует юнхо. закидывает упаковки поверх мурлыкающего хонджуна, точно тот и вовсе не присутствует. — на нас любой гипермаркет мог бы круто заработать! — и ресторан доставки, — закатывает глаза минги. — сущее блаженство. — думай о дне рождения сана, а не о курочке, — советует погребённый под чипсами лидер. высовывается его худое колено, массивная подошва кроссовок. синяя макушка отражает лазуритом. — курочку мы и позже поедим. дни рождения — праздник символический. случайная семейная традиция. все желания именинника, гонка на скейтах в тихом парке, полуночные кинотеатры. караоке, где именинник будет брать ноту за нотой. любование рассветом с крыши заброшенной многоэтажки. — о, — юнхо длань вздымает. — сан-и сегодня сказал, что уён-а сказал, что ёсан-и подпиливает клыки. кошмарно. сонхва вздрагивает, чуть не роняя вытащенную упаковку риса. это ведь больно. стачивать зубы, намеренно затуплять. худощавый силуэт у зеркала, отросшие волосы в маленьком хвостике, сосредоточенное выражение лица — представляется всё на раз. это больно. — ему настолько не хочется быть вампиром? — удивляется минги. минги смирился очень быстро. оптимист, ищущий плюсы во всём. — не в этом дело, — улыбка юнхо ускользает, словно луна в одночасье за облаком чёрным прячется. сонхва не покидает ощущение, что все всё поняли, кроме него. недосказанность настолько очевидна, что даже минги кивает. и на сонхва никто не смотрит даже случайно, что подозрительно само по себе. беспокоит. сонхва подавляет порыв спросить, почему их молчание столь многозначно. видимо, это тайна, в которую его не собираются посвящать.

*

— моё первое воспоминание с послесмертия, — доносится голос с расстояния выдоха, — это твои глаза. — ха? ну да. когда новообращённый просыпается, ему необходима человеческая кровь. так что я обычно рядом. — нет, я не на кровь внимание обратил. я... в глаза твои смотрел. такие ласковые. меня как будто светом окутали. было больно и тело как-то сильно менялось, но мне было гораздо легче перенести. — ёсан ненадолго смолкает. в бархатистых сумерках тают росчерки светильника. занавески молчат. — так странно. мы же просто сыграть хотели. моя команда против команды соседней школы. уён вообще пришёл тупо поддержать, мы же с колыбели лучшие друзья, собирался поорать с трибун. мы в магазин пошли за сендвичами, на перекус перед игрой. а тут эта авария. я даже не понял ничего. глаза открываю — а мир другой, и стало так страшно. редко он так распространяется, особенно о причине смерти. уён рассказал давным-давно, но он разговорчивый, от него по тысяче слов услышишь и ещё тысячу сверху накинет. ёсан же, вдумчивый и всегда на своей волне, обычно отмалчивается, кивает или поддерживает краткими аханьями. тут же не прерывается поток слов, фраз скомканных, но в то же время слитых в единое стремление. неясное, бесформенное. с каждым слогом его руки вокруг груди сонхва сжимаются чуточку сильнее. сонхва уже как-то забыл о манерах и том, что не совсем правильно так обнимать другого парня. надо хоть попытаться придать прикосновениям братскую интонацию. надо бы, но сонхва не до того. он мучительно вслушивается в исповедь и игнорирует болезненную пульсацию собственного пламени. — это даже не так плохо, что мы, мол, вечно красивые и юные. придётся переезжать, но не сразу же, лет через десять только. или маскироваться лучше. и с семьёй я не связывался, им легче похоронить, чем впутываться в подобные феномены. это не как родители уёна, они-то сразу поверили. я бы не смог. суть вообще не в этом, мне ребята уже как родные братья, я хотел бы всегда вместе с ними улыбаться. я... я просто забыть не могу, как ты тогда смотрел. иногда, когда совсем тошно, я вспоминаю этот взгляд, и мне кажется, что не напрасно вот сейчас терплю. что стоит продолжать. что в этом мире есть, что ценить. ёсан дышит судорожно, его глаза лихостью пылают. рывок за рывком. бешеное томление в груди, слова, которые давно хотелось донести. и всё же — он осекается. сбавляет пыл, приглушённо проговаривает вовсе не то, что намеревался, и это изменение обидой отдаётся. — мне иногда снится та сцена. сначала твои глаза. потом я голову поворачиваю — автомобили всмятку, повсюду пыль. кровь реками. ладонь уёна так близко, что вот-вот прикоснуться смогу. а пальцы не двигаются, и кольцо едва-едва поблёскивает. а ты резко моё лицо в ладони берёшь и к себе возвращаешь: «смотри только на меня. всё будет хорошо, я обещаю». — первым твоим вопросом было «уён»... — ты ответил: «мы спасём твоего друга. поверь мне». и я поверил. и верю всегда. — алые глаза отражают миллионы измерений, но слёз в них нет — чистые, как весеннее небо. ёсан смотрит на хёна, подняв голову, смяв наволочку подушки. его нижняя губа подрагивает, как у растерянного зайчонка. он не может договорить, как бы ни пытался, а силой вырывать продолжение сонхва не намерен. гладит по затылку, запрещая себе запускать пальцы в волосы целиком, и шепчет, что ничего не изменилось. что всё будет хорошо. что хён рядом. убаюканный ёсан моргает медленно, как совёнок, в гнезде разомлевший, и утыкается сонхва в шею. табун мурашек по позвонкам. истошная щекотка в гортани. вампир обнимает судорожно и осторожно одновременно, словно боится причинить боль. если бы причинил, сонхва простил бы всё равно, разве не понятно? уён знает, где его руммейт в последнее время ночует. да и остальные, наверно, тоже. но пока никто ничего не говорит, и сонхва это отчего-то изумительным не кажется. возможно, все они в какой-то мере этого ждали.

*

— не собираюсь я! алые глаза горят уже не просто по-хищничьи. они горят яростью, и против такого гнева мало кто осмелился б пойти — но сонхва твёрдо стоит на своём. закатанные рукава рубашки, настороженность окружающих. ёсан отбрасывает вилку от себя чуть ли не с отвращением. — ты отлично знаешь, что тебе это нужно! — цедит через зубы сонхва. влезать явно страшно, но сан таки делает робкую попытку: — ёсан-и, там всего чуть-чуть. ты же понимаешь, это важ... — я сам решаю, что мне важно, а что нет! — огрызается ёсан мощно, как ещё ни разу не огрызался. он ругался, ворчал, даже кричал на друзей, но нынешняя агрессия выбивается из всех рядов. — и я не собираюсь с этим мириться! тушёная в овощах говядина. человеческой крови, крови сонхва здесь — всего лишь верхний слой, как приправа. это принимают с благодарностью. сонхва ещё полдня будут спрашивать, как он себя чувствует и нет ли слабости. ёсан стоит, сонхва стоит напротив. взгляды скрещиваются ледяными клинками с пылающими лезвиями. вампир разворачивается и резко покидает кухню. сонхва отворачивается к окну. его плечи и грудь тяжело вздымаются. в горле першит — теснятся непроизнесённые крики. «я хочу, чтобы ты был в порядке». чонхо задумчиво жуёт обрывочек салата, изящно приподняв правую бровь. в его зрачках читается, что хёны всё-таки идиоты.

*

— ох, нет. я бы так не смог. — сан почёсывает висок быстро, как уличная собака. хотя он больше на кошку смахивает, грациозного сиамца с лукавыми очами-полумесяцами. — ну, как ёсан-и. — клыки подпиливать? — уточняет сонхва. — не-а, — кратко мяукает младший. пояснять отказывается наотрез, руками машет и заявляет, что в чужие дела не вмешивается. только вздыхает и добавляет: — хён, вот ты когда-нибудь чувствовал, что не подходишь для чего-то, что тебе очень-очень хочется? по-детски беспечная улыбка. непосредственность, чистота. несмотря на трагедию, доказанную каждым новым днём существования, сохранённая непорочность. быть может, демоны и существуют, а вот ангелы точно на землю спускались, только лишний раз крылья в крови марают. и не знаешь, как дотронуться, чтобы не ранить. — ...да. ему и так слишком много досталось.

*

ёсан вечером не приходит. и на следующий вечер тоже. и на следующий. сонхва и забыл, что его кровать такая большая. она беззаветно была маленькой и уютной, когда вмещала двоих, сплетённых в едином объятии. а теперь холодная и слишком широкая для одного. сжав челюсти и кулаки, царапая дрожащими пальцами простынь, сонхва уверяет себя, что не имеет права и мыслить в том в ключе, в котором мыслит. что вообще нельзя и смотреть с такого ракурса. что ему надо бы знать своё место в жизни этого дома. и всё равно — навязчивые образы один за другим, и всё равно — агония одиночества. незыблемая тоска, с которой не удаётся совладать. сонхва впервые за очень долгое время жаль самого себя.

*

— ты не употребляешь человеческую кровь уже две недели, — сонхва отлавливает младшего за локоть и практически зажимает на внутреннем дворе. пространства вроде много, но ёсану некуда бежать. он отводит взгляд, пока сонхва торопливо и горячо выпаливает: — это опасно для твоего самочувствия. пойми ты, дурашка, это нужно. какими бы ни были принципы. — мне не нужна твоя кровь! — почти отплёвывается тот. пытается вытянуть локоть, но без усилия это не выйдет. энергию же в попытку ёсан не вкладывает. вообще. только рука трепещет, как крыло. на нём сегодня футболка, на сонхва тоже, и они оба смотрят то на лица, то на открытые изгибы шеи и ключиц. до смешного глупо. надо разбираться в ситуации, а не глазеть, но есть вещи влиятельнее разума. и влиятельнее вампирьего инстинкта. сонхва словно кипятком ошпаривает, и в ту же секунду с его осознанием ёсан горестно и зло, как прыгающий на колья, выкрикивает: — да люблю я тебя, хён! я не хочу, чтобы тебе было больно из-за меня! — ...мне больно, когда ты отказываешься, потому что тебе будет плохо, и я не хочу этого, — выдыхает сонхва. пауза. молния. — стой, что? из ослабевшей хватки ёсан ускользает без усилий. как кошка — вроде и притронешься, а она прогнётся и не даст поймать в ловушку. ёсан смотрит куда угодно, но не на хёна. его скулы, нос, уши — цвета роз, только шипов не видно. их и нет. ёсан весь покорный и ласковый, и он изо всех сил, раз за разом, неделя за неделей из себя выживал все привычки, какие вложены были в него ценой жизни. они стоят и смотрят в разные стороны, боясь взглянуть друг на друга, ровно до того момента, пока не окликает из окна юнхо — будьте добры, дорогие, раз помирились, помогите простыни перестелить на втором этаже, сегодня ваша очередь. и заваливает делами, и в доме суматоха и подготовка к следующему месяцу. ритм сердца отбивается в висках.

*

простыни белоснежные, хорошо выстираны. любая кровь на них стала бы заметным пятном. размазня картинная, силуэты под вуалью. в самой дальней из комнат они перестилают недоприбранную комнату чонхо, и сонхва достаёт из кармана брюк складной ножик. в воздухе повисает звон — запах жертвы, сожаления, мольбы принять помощь. ёсан стискивает челюсти. под тонкой верхней губой проглядывают всё ещё острые, хоть и подпиленные вампирьи клыки. — пожалуйста. — сонхва вглядывается в него как астролог в полуночное небо. — ёсан-и. — хён, — отзывается тот шелестом бумаги. скрипом домашней двери, когда возвращаешься домой. нотами памяти из комнаты композитора. всем, что чувствуешь родным, едва касается оно души. сонхва приближается, на коленях сидит прямо напротив, сонхва — протягивает руку запястьем наверх. прямо под его лицо. к плотно сжатым бледным губам. ёсан вампир. как бы он ни хотел, он не может одолеть собственную природу, это такие же законы мироздания, как человеческая жестокость и человеческая доброта. есть потребности, которые обязаны быть удовлетворёнными, и естественная тяга вампира к крови — одна из таких. не перебороть. не пересилить. ёсан опускает ладонь ниже порезанного запястья, смыкает пальцы — прохладные, с изнутри идущей нежностью. сонхва стоило бы веки опустить: неприятное зрелище, когда прямо из тебя кровь тянут. но он всё равно смотрит. — если это ты, мне никогда не страшно, — едва шепчет он, но в столь кратком расстоянии это превращается в оглушительный грохот. ёсан чуть улыбается. наклоняет лицо. на его ресницах пляшут пылинки, вокруг смешалась пастель с белоснежностью, и сонхва готов мир весь отдать за единый шанс на спасение — а губы у ёсана тёплые. это бьёт точно плюшевой подушкой. эта теплота, и ласка, и бесконечный запас разных фраз, обозначающих одно чувство — когда ёсан целует чужую ладонь, трётся щекой и целует ещё раз. тонкая струйка крови сбегает из разреза — гораздо ниже поцелуя. потому что даже хищный огонёк в глазах не манит. потому что — его нет. — что ты сделал с собой? — шепчет сонхва ещё тише, и он не слышит собственного тона. — ничего. — голос ёсана мягок и спокоен, как штиль в рассветных лучах, и его эмоции все на виду и все кристально честные. — если ты хочешь, я не буду отказываться. но не сейчас. сейчас позволь сказать ещё раз. я люблю тебя, сонхва-хён. наверно, совсем неправильно и несправедливо по отношению к тебе. — значит, я тоже неправильный и несправедливый, — гудит в грудной клетке, и задумываться над словами смысла больше нет. есть смысл только честностью на честность отвечать. сонхва улыбается, когда вампир смотрит на него недоверчиво, точно боясь поверить в реальность вдруг пробудившей его сказки. — потому что я тоже люблю тебя, ёсан-и. совсем не как других ребят. так — только тебя. но никогда не был уверен, что понимаю твои поступки верно. — тебе нужно больше верить в себя... — я лучше в тебя верить буду. тем более, это самое лёгкое из моих решений. сонхва гладит его по голове, зарывается в волосы пальцами, и ёсан не закрывает в себе улыбку. цветущую, как самые далёкие цветы из несбыточных фантазий. и в то же время живую и реальную. тогда сонхва придвигается ближе и уже ни в чём не сомневается, чувствуя на свои поцелуи — поцелуи ответные, трепетные и с примешанным сожалением. правда, в этот раз не горестным и тяжёлым, что соткало почти все поступки сонхва. в этот раз — самым светлым и чарующим. что они не открывались раньше и что так друг к другу поступали. но ничего страшного. они ведь обещали, что всё будет в порядке. время исполнять.

*

— и вы все об этом знали, — сонхва укоряюще хмурится, хотя зла, разумеется, не держит. сан присвистывает, юнхо пожимает плечами, хонджун с видом задолбавшегося отца чересчур крупного семейства руками разводит — где, мол, за всеми вами уследить. — знаешь, хён. — смилостивившись, вздыхает уён. — я впервые видел вампира, который намеренно приучает себя к запаху крови, старается перейти на веганство и подпиливает клыки. очевидно же, что не ради другого вампира. а в окружении нашего ёсан-а слишком мало людей, которым он бы доверял настолько, чтобы через подобное проходить. а, кстати... подпиливание клыков помогло хоть? он тебя не порезал? — порезал? — переспрашивает сонхва, несколько сбитый с толку. доходит до него уже гораздо позже, когда ёсан с воистину нечеловеческим воплем бросается уёна бить и кусать, а тот верещит и прячется за сана. — совет да любовь, — смеётся хонджун, спихивая брыкающийся клубок с дивана на ковёр. — ты сам-то ничуть скрываться не умеешь, сонхва. ёсан-и то, ёсан-и это, тут-то ему помочь надо, тут-то ему вкусняшку взять... — я всем вкусняшки беру! — ага, а ещё полчаса выбираешь, чтобы в итоге взять всё. да вы, братки, оба вокруг да около ходите и ходите, нет чтобы адекватно обсудить. ей-богу, люди!.. дружный смех, и сонхва только страдальчески закатывает глаза.

*

на краю города стоит дом, купленный на наследство, печальным образом доставшееся. в доме население необычное — семь вампиров и один человек. один человек, конечно, мог бы сто раз уже сбежать, да только незачем: бешеная компания перелюдей-недодемонов узами семейными связана, как тут уйдёшь, кто ж бедолаг поддерживать будет. сонхва, если честно, их всё ещё безумно жаль. но поверх сожаления — чувства куда как более тёплые и искренние, привязанностью и благодарностью за любовь окутанные. ещё сильнее эти чувства к конкретному из вампиров, но здесь сонхва и сам бы не смог всего рассказать. засмущался бы и перевёл тему. не озвучивать ведь, что такое — встречаться с неутомимым существом. и что клыки, на самом деле, нисколько не мешают, потому что главное — не острота препятствий, а аккуратность исполнения. и вообще всё остальное сонхва бы не перечислил. да и оно надо? ёсан переминается с ноги на ногу, стоя на пороге общей спальни, и входит уже без приглашения. золотые блики на светлых волосах. глаза алые, цвета, который сонхва никогда не пугал, хоть и отпечатался тысячами горестей. хонджун говорил, что у каждого должен быть второй шанс. так чонхо записывается в хор. так юнхо записывает дэнс-каверы. так сан умудряется пройти целиком учебные курсы, хотя все документы у него фальшивые. свой второй шанс получает и сонхва — единственный ни разу не умиравший в компании, но переживавший все смерти как собственную. там, где он привык жертвовать из сожаления, он улыбается и отдаёт из благодарности. там, где он раньше был опорой, теперь и его подпирают со всех сторон. сонхва получает столько же, сколько отдаёт, и это практически впервые. перед ним больше не извиняются. в этом доме принято говорить не «извини, что ты вынужден это делать», а «спасибо, что так поступаешь». так гораздо лучше. ёсан смеётся, позволяет тянуть себя за руку к стадиону, где вот-вот начнётся соревнование. остальные уже там, только их и дожидаются. на подходе сонхва успевает урвать краткий поцелуй, прохладный и освежающий, как лёгкий предвечерний ветерок. маленькая семья скоро окружит их, и всё засияет ярче — подпитанное кровью, но рождённое на доверии. жизнь продолжается.