12/20

Ты покупаешь зажигалку с каким-то дурацким рисунком в круглосуточном по дороге домой. Благодаришь Бога за то, что кассир, пробивающий твою незамысловатую покупку, достаточно тактичен, чтобы не задавать лишних вопросов и делать вид, что он тебя не узнал. Закатываешь глаза, когда он на автомате спрашивает, нужен ли тебе пакет. Пакет для зажигалки, — нет, спасибо. Пакет для мишуры, в которой ты тонешь последние пятнадцать лет, — самый большой. Пожалуйста. Виталик подозрительно прищуривается на твое «устала за день сидеть, хочу пройтись», но послушно паркуется у АТБ в каких-то двухстах метрах от храма твоего одиночества. В последнее время ты слишком часто думаешь о том, что не заслуживаешь всех тех хороших людей, которые тебя окружают. Думаешь о том, что неплохо бы поднять им зарплату и выписать парочку премий к новогодним праздникам. Заслужили. Тоска накатывает внезапно. Приходит вместе с вдохновением, врывается в твое одиночество без стука, с ноги выбивая дверь, выбивая тебя из колеи и спокойствия последних месяцев. Он наконец-то берет себя в руки, и ты искренне радуешься за него, правда. Старательно игнорируешь его присутствие на танцах, не реагируешь на то, что количество выпадов в вашу сторону уже давно перевалило за любое адекватное число, ты молчишь и улыбаешься, не желая делать ему больно. Больнее уже просто некуда. Люди предсказуемо требуют хлеба и зрелищ, в какой-то момент ты чувствуешь себя чертовым гладиатором, призванным любой ценой развлечь беснующуюся толпу. Мир выворачивается наизнанку и единственное, чего ты хочешь в этот момент по-настоящему, — это сбежать. Завидуешь его свободе и возможности исчезать, когда вздумается, — у тебя этого права попросту нет. Не было и не будет. Вы разговариваете ранним утром в его машине, когда он невзначай сообщает тебе о принятом решении. Ты непроизвольно зажмуриваешь глаза в ожидании приговора. Смешно и глупо — между вами ничего нет уже пару месяцев, ты называешь это инерцией. Он рассказывает тебе про свои планы, давая понять, что в двенадцатом его можно не ждать. И ты благодарна ему, правда, благодарна, только сознание точит мысль о том, что его присутствие совсем не обязательно для того, чтобы кое-кто устроил тебе личную камеру пыток. Прикрываешь сухие веки, когда он целомудренно целует тебя в щеку на прощание. Пропасть между вами увеличивается с каждым фальшивым прикосновением, с каждым чертовым словом. Ты благоразумно молчишь и давишь улыбку, одними глазами отвечая. Спасибо. Просто спасибо. Не вникай. Спасибо. Сгибаешься от боли, стоит двери захлопнуться за спиной. Цунами из обрывков вашей последней ночи накрывает в один миг, ты тонешь. Тонешь, вспоминая обещание, которое он сорвал с твоих губ в перерыве между глухими стонами. Обещание, которое ты планируешь нарушить прямо сейчас. Тебе кажется, что ты научилась глушить панические атаки, произносить его имя без запинки и даже изредка шутить на тему, которая давным-давно превратилась в табу. Тебя почти не раздражает новый сосед по креслу, а происходящий между вами фарс в какой-то момент даже начинает тебя забавлять, — в своем мире ты учишься радоваться даже таким вещам. Последний съемочный день слепых подходит к концу, когда четкая и понятная картинка перед глазами покрывается рябью. Его голос разрезает густой воздух площадки веселым приветствием с нотками насмешки, и ты ненавидишь себя за то, что на долю секунды веришь в этот до чертиков милый розыгрыш Завадюка. Почти гордишься тем, что моментально берешь себя в руки, и отвечаешь так, как ответила бы героиня его романа. «Все хорошо», — говоришь себе. «Успокойся, Тина», — его голосом. «Не сейчас», — терпи. Ты не пытаешься объяснить ту иррациональную волну страха, которая накрывает тебя, стоит тебе попрощаться с Орловым и выйти из павильона в начале четвертого утра. Фыркаешь на сочувственный взгляд водителя, когда он оборачивается спросить, все ли у тебя нормально. Ты говоришь, что давно привыкла к усталости и боли, но молчишь о том, что к страху привыкнуть невозможно. Его «все будет хорошо» расползается по коже муравьями, одновременно с влажными поцелуями и укусами. Его последнее «люблю» звенит в ушах, когда ты просишь его уйти. Это то, что останется за кадром очередного интервью. За пределами любой из возможных камер, количество которых в твоей жизни давно перевалило за сотни тысяч. То, что, возможно, успеет увидеть только Паша, да и то — не факт. Ты думаешь, что Орлову знать об этом незачем. Как и о почти полной пачке в прикроватной тумбе. О том, что этой самой в этом году исполнилось семь чертовых лет. Никто и никогда не видел Тину Кароль с сигаретой. Дело даже не в «правильном» образе и необходимости беречь голосовые связки, тебе отвратительна одна мысль об облаке дыма и противном вкусе, который ты, по правде, уже успела забыть. Чего нельзя сказать о вкусе страха. Ты покупаешь зажигалку за 12 гривен, планируя вспомнить. Ты хочешь назвать это необходимостью, необъяснимой, но зудящей в висках вместе с эхом его «всегда». Вы уже полгода как «по отдельности», Кароль, ты в своем уме? Смеешься в тон собственным мыслям, что мешаются с обрывками его слов в сюрреалистичном коктейле. Заходишь в пустой дом среди ночи, радуясь, что сын временно гостит у родителей и у тебя нет необходимости врать. Хотя бы сейчас. Паника следует за тобой по пятам, бесшумно поднимается по лестнице, пока ты сжимаешь зажигалку в мокрой дрожащей ладони. Маникюр впивается в кожу, хохот становится громче от понимания, что заходить в круглосуточный было до безумия рискованным и глупым решением. Паша наверняка бы закатил глаза, не поленившись прочитать целую тираду о твоем безрассудстве. Ты думаешь, что тебе просто повезло. Думаешь, что спички в твоем доме наверняка есть. В одной из кухонных тумб или еще где, рядышком с затаившимся по углам отчаянием. Садишься за рояль в кромешной тьме, оставляя покупку на отполированной крышке, пытаясь понять, почему именно сейчас, почему? Дрожащие пальцы скользят по клавишам, наигрывая что-то незамысловатое, ты признаешься себе в страхе. Ты боишься, что это именно тот конец, которого ты так добивалась. Вы расстались еще летом и по всем законам жанра больше друг другу ничего не должны. Вы отобрали друг у друга так много, что ты все еще не в состоянии оценить свои потери. Тебе хочется верить в то, что их нет вовсе, но воспоминания рванного «хорошо» в ответ на его рычащее «обещай» выжигают пепелище в районе сердца. Это почти смешно. Голова разрывается от мыслей, звук клавиш тонет в темноте, заглушаемый смехом. Самые сложные часы всегда наступают перед рассветом. Ты помнишь. Ты отправляешь ему исчерпывающее «прости» с первыми лучами. Думаешь, что пара бокалов его любимого обжигающего виски сейчас была бы очень кстати, но у тебя в подвале только коллекционное вино, и тебя пробирает дрожь от одной мысли, чтобы спуститься туда за ним. Ты не плачешь. Ты больше не плачешь. У твоих слез срок годности истек еще три или четыре года назад. Ты думаешь, есть ли срок годности у табака? Есть ли срок годности у боли? Твоя, кажется, и та давно выветрилась. Выцвела, иссякла, потеряла краски. Ты молишься Богу, беззвучно рыдая, жмурясь от сухой рези в глазах. Хоть бы не вместе с душой, Боже. Пожалуйста. Я так много прошу? Дай еще шанс. Еще пять минут. Ты методично высекаешь искры из зажигалки, перебирая тонкие, набитые табаком, бумажные трубочки между пальцев. Гонишь из головы бредовые сравнения о пергаментной коже и выжженной душе. Вспоминаешь. Первая. Кажется, это было еще в общаге. Предложили попробовать — ты попробовала. Закашлялась, сломала сигарету, и пробормотала что-то наподобие «какая мерзость». Со второй по шестую — нервная анорексия, порядка четырех за все время. Ты с удивлением понимаешь, что почти не помнишь тот период. Только отдельные кадры, как вспышки фотокамеры, — абсолютный ноль в груди. Ничего. Седьмая и восьмая — Женя. Это был диагноз. После его — вашей — смерти ты завалила себя работой так, что все человеческие потребности отступили разом, не сумев вставить и слова. Накрывало больше по ночам, фантомной болью. Когда твоя агония сливалась с тиканьем настенных часов и таяла в пустоте. Паша приходил, обычно, утром, за пару месяцев успев стать этаким символом спасения. Якорем. «Сегодня ночью ты снова умерла, какая неожиданность! Ну, ничего, воскреснешь, пора на репетицию». Ты радовалась его приходу, как заблудивший в море рыбак радуется свету маяка. Ты ненавидела его за то, что он не давал тебе раствориться в своей скорби. Скотчем, лейкопластырем, слоями тонального и килограммом косметики возвращая тебя к подобию жизни. Тогда было не до сигарет. Ты снисходительно улыбаешься, вспоминая, что он называет курение одним из способов медленного самоубийства. Ты, в целом, с ним согласна, да и это, в общем-то, не о тебе. Ты никогда не выбирала смерть, она все сделала сама. Утренний свет разгоняет тени по углам комнаты, призраки прошлого смотрят на тебя из темноты, выжидая. Ты не можешь понять, что именно они ждут. Чего хотят. Ты сидишь все в том же неудобном платье, в котором была на сьемках до глубокой ночи, неторопливо складываешь сигареты обратно в пачку, прислушиваясь к тишине. Тебе кажется, что в этот момент ты учишься упиваться собственным страхом. Тебе кажется, что с этой минуты ты начинаешь себя с ним делить. Смотришь на яркий прямоугольник с открытым диалогом и почти смеешься от того, как смыслы накрывают друг друга. Единственный источник света. Новая зажигалка с дурацким рисунком на отполированной крышке рояля. Не прочитанное «прости». Ты думаешь о том, что у него жизнь налаживается, и, в целом, у тебя не осталось ни одной объективной причины разыгрывать королеву драмы в эту жуткую ночь, вот только этот спектакль начинался без твоего согласия. Задолго до. Блокируешь телефон, погружая комнату в темноту и позволяя теням выбраться из углов, расправляя крылья. Сочувствуешь. Люди, влюбленные в свет и не догадывающиеся о том, что он — всего лишь мимикрия ненавистной им тьмы. Ты думаешь, что на свету живут прекраснейшие из тварей. Думаешь, что людям знать об этом незачем. Тени обступают тебя неплотным кругом, безнаказанные, скрытые. Сегодня их разгонять некому. Сегодня ты принадлежишь им. До рассвета. Окошко телефона озаряет темноту вместе со вспышкой зажигалки. Комната наполняется дымом, пока ты читаешь ставший родным транслит. «davno». Непрошенные слезы брызгают из глаз, у тебя в доме даже нет пепельницы. Ты думаешь, что его ты тоже не заслуживаешь. Ненавидишь себя за чертовски слабое «Приедешь?» на последних процентах заряда айфона. За то, что вместе с потухшим экраном исчезают сомнения и возможность все переиграть. В ваших несуществующих отношениях подобные вопросы всегда были риторическими. Дым растворяет тени, ты сжигаешь сигареты одну за другой, так и не осмелившись хоть раз затянуться. Не знаешь, сколько времени проходит прежде чем подсвечник оказывается заполнен истлевшими окурками, а в семилетней пачке остается одна. Последняя. Надежда. Ну же, Тина. Ты задыхаешься дымом, когда горечь наполняет легкие, обжигает пальцы на последних секундах. А он как и прежде приходит бесшумно. Без стука, без предупреждения, без единого шанса на спасение. — Ты в своем уме? — спрашивает, едва глаза привыкают к темноте и дымовой завесе. Кажется, это именно та картина, которую он ожидал увидеть меньше всего. Надо же… Ты хрипло хохочешь от мысли, что Балана в этом мире все еще можно чем-то удивить. — Как ты зашел? — голос сипит и звучит настолько безразлично, что ты сама ежишься от холода в нем. Качаешь головой, срываясь на шепот: — Прости. Пожалуйста, прости. Он не спрашивает, за что, — ответ для него слишком очевиден. Ты выметаешь из головы все мысли о причинах того, почему он все-таки приехал, если по всем законам логики должен тебя ненавидеть. Сигарета, о которой ты уже успела забыть, уже привычно обжигает пальцы и слабым огоньком летит на пол. Вы синхронно провожаете ее взглядом. Ты тоже хочешь спросить, за что. Почему ты все еще меня любишь, черт возьми? Он не дает тебе заговорить, резко сокращая расстояние и сгребая тебя в объятия, прижимая к себе так крепко, словно всеми силами пытается сдержать рвущийся наружу шторм, который не сулит вам ничего хорошего. Позволяет тебе раствориться, заливая слезами дорогую ткань пальто. Ты рыдаешь взахлеб, потому что все тени в один момент рассасываются, единогласно признавая в нем своего повелителя. Единственный, кто с этим все еще не смирился, — ты сама. Ты силишься выдавить из себя какие-то слова, но все они на выдохе превращаются в глухое «прости». У тебя истерика и помешательство. И то, и другое — слишком перманентное, чтобы пробовать усмирить, но он все равно пытается. Балан не умеет сдаваться — жадно целует твои губы, и ты отчаянно не хочешь понимать, что это — попытка отвлечь или личная необходимость. Ты отвечаешь яростно, чувствуя вкус крови на языке и вибрацию его стонов в собственном горле. Лихорадочно пытаешься избавить его от одежды, чтобы почувствовать его. Ближе. Кожей. Ты понятия не имеешь, почему он позволяет тебе все это делать, и лишь на секунду позволяешь себе надежду на то, что все происходящее — не только из жалости. Он кусает твои ключицы, шею, грудь, сжимает кожу так, что на ней уже через пару часов проступит целый космос из его меток. Плевать. Ты впервые позволяешь ему то, о чем себе запрещала даже думать. Ты позволяешь ему сделать тебя своей. Впервые — без остатка, сопротивления и отговорок. Убегаешь от себя в его касания, прячешься в животном взгляде, растворяешься в вашей общей боли. Он разворачивает тебя спиной, с силой дергая молнию на дизайнерской юбке цвета мокко. Грубо сжимает шею, до боли кусает губы, повторяет вопрос на выдохе: — Ты в своем… — резкий толчок, — Уме? — до основания. Задыхаешься, чувствуя, как он заполняет тебя изнутри. Каждая клетка твоего тела сгорает в его атмосфере, ты теряешь себя в нем. Необратимо. Хватаешь ртом воздух, пока он языком собирает слезы на твоем лице, повторно толкаясь бедрами. — В твоем, — односложный ответ вырывается вместе с грудным смехом и стоном прежде, чем он окончательно слетает с катушек, заставляя тебя практически лечь на рояль, срываясь на рваный темп. Твой взгляд цепляется за зажигалку с дурацким рисунком, что все еще лежит на белоснежной крышке, в десятке сантиметров от твоего лица. Он цепляет ее пальцами так быстро, словно читает твои мысли без особого труда, прикусывает мочку уха, опаляя шею горячим дыханием, произносит в такт движениям: — Больше.… Никогда, — наращивает темп, наматывая твои волосы на кулак и прижимая твое расплавленное тело к себе, сливаясь с тобой на чертовом молекулярном уровне. Твои атомы — его атомы. Принадлежать ему. Ты гортанно стонешь, чувствуя, как все ближе подбирается пламя, в котором вы оба обречены на погибель. Нежность истлела, ненависть выжжена страстью, его «всегда» рассыпается на многоточия. Дышишь с трудом. — Никогда… — повторяешь за ним в его губы, насаживаясь еще сильнее, вслушиваясь в его рычание, не в силах оторвать взгляда от его потемневших глаз. Абсолютный черный. Тебе кажется, что именно так смотрит Космос: пронизывает собой до основания, тащит за горизонт событий без права на побег. — Что? — произносишь одними губами, теряя остатки рассудка от его жара. Он резко поднимает тебя, одним движением разворачивая лицом к себе. Прижимает к стене, заставляя обхватить свой торс ногами, и, не разрывая зрительного контакта, снова медленно входит. — Не играй с огнем, — хрипло произносит, пожирая тебя глазами, в которых разгорается самый настоящий пожар. Ты киваешь, захваченная в плен этим невозможным взглядом, понимая, что сил отвечать ему больше нет, а его уровень контроля всегда был на порядок выше твоего. Ты отдаешься ему — отдаешь ему себя, впервые — не тело — себя. Мир трещит по швам, когда ты запрокидываешь голову, чувствуя влажные губы на своей шее, ключицах, сосках, громкие стоны, вкус железа на языке…. Теряешь счет времени, когда остаются только глаза, беспорядочные толчки и его беззвучное «люблю». Дежавю накрывает одновременно с оргазмом. Вы потеряны друг в друге еще на пару вечностей, пока он остается в тебе, жадно вдыхая запах твоей кожи. Пытаясь насытиться прежде, чем снова бросить тебя одну. Потому что ты так хотела. Не говорит ни слова, собирая разбросанную по комнате одежду, пока ты стоишь у стены обнаженная, наблюдая, как он поднимает с пола ту самую зажигалку и пару секунд вертит ее в своих длинных пальцах. Усмехается и даже не смотрит на тебя, пряча вещицу в карман. Тебе кажется, что он забирает тебя с собой, шагая к выходу из твоей спальни. Ты хочешь закричать, но ком в горле превращает твой крик в почти что беззвучный всхлип, с которым ты сползаешь по стене, позволяя ему унести все без остатка. — Ты обещала, — равнодушное у двери. Ты с трудом переводишь взгляд на мужчину, который замирает в проходе, словно что-то не дает ему уйти молча. Тени столпились в коридоре, загородив проход, как мило. — Ты обещала, что сможешь жить без меня. Ответом на невысказанное «умираю», вызовом к самой Смерти, что продолжает ходить за тобой по пятам. Глупый, безрассудный мальчишка, уверенный, что любовь можно противопоставить концу. Ты качаешь головой с улыбкой, чувствуя, как слезы текут по щекам. — Как видишь, — поднимаешься, стараясь не показывать, как сильно дрожат колени, — Не получилось, — накидываешь лежащий на постели халат и распахиваешь окно настежь, надеясь, что ледяной ветер вынесет из твоей спальни не только дым, но и все признаки его присутствия. Плевать, что как только он исчезнет из твоей жизни, ты перестанешь дышать. — Можешь больше не верить мне, — произносишь сипло, зная, что он все еще стоит на пороге, пожирая взглядом твой силуэт. — Я и не собирался, — говорит он, делая шаг. К тебе или от тебя? — Закрой окно, Тань, простудишься. Ты хрипло смеешься, наклонив голову и упираясь ладонями в подоконник. Ты не хочешь спрашивать, какое ему дело. Не хочешь просить, чтобы он ушел. Ты с ужасом понимаешь, что это все не имеет значения, потому что он — это диагноз. Твой персональный синдром его имени. Он преодолевает расстояние между вами в считанные секунды, хватая тебя за плечо, чтобы развернуть к себе. Закрыть окно за твоей спиной и усадить тебя подоконник, становясь между твоих колен. — Так сложно попросить меня остаться? — спрашивает холодно, глядя на тебя с разочарованием и чем-то еще, до безумия горьким, дьявольски нужным. Ты буквально видишь, как внутри него разрушаются едва выстроенные без тебя города. Касаешься кончиками пальцев его щеки, ощущая разряд каждой подушечкой. — Ты спасаешь меня, но я тебя — нет, понимаешь? — спрашиваешь тихо, склоняя голову набок и окончательно признавая свое поражение. Никакой войны. Ни чумы, ни голода. Он хохочет над твоими словами, словно над удачной шуткой, не более. — Какой заботливый мне достался наркотик, — сарказма в его голосе хватило бы на несколько юмористических передач, ты думаешь. Как же чертовски он прав. — Зависимость убивает, Балан, — ты смотришь ему в глаза, говоришь прямо, давая ему еще один шанс передумать. Последнюю возможность спасти самого себя прежде, чем вы сожжете друг друга дотла. Он невесомо касается губами твоей шеи, дорожкой поцелуев поднимаясь к уху, выдыхает: — Ave, Caesar, morituri te salutant, — крылатая латынь из его уст звучит насмешливо, ты понимаешь. Вы дышите.