Дом, милый дом

Не подумайте ничего плохого! Кацуки в самом деле Изуку… Любил. Брат, не брат, друг, не друг — да какая разница, если они вместе?! С самого раннего детства (первое воспоминание, которым Кацуки дорожит, — мягкая улыбка матери и тепло маленьких детских рук), с самого первого года. Кацуки в первую очередь был старшим братом. Ему всегда твердили одно и то же: ты должен стать примером для Изуку. «Ты же не хочешь, чтобы он связался с плохой компанией?» — говорили ему родители. Но кто же знал, что Изуку эту самую компанию, которая обязана быть плохой, возглавит? Вот Кацуки и приходилось сопровождать его как верный пёс, желающий получить хотя бы мимолетную улыбку, томный взгляд из-под полуприкрытых век или даже нож в спину. Кацуки был бы рад и яду, если Изуку предложит ему. Однако это не отменяло того, как часто Бакуго стал ловить себя на мысли, что его Изу-чан изменился. По-детски румяное лицо почти утратило всю припухлость и стало вытянутым и бледным. Зелёные глаза не перестали гореть двумя изумрудами, но в темноте они начали завораживать лишь сильнее. Кацуки было плевать на их кровное родство — он был мотыльком, что так необдуманно попался в плен горячего пламени. Того единственного, которое он боялся и которого так желал — именно таким пламенем был его младший брат. И то напряжение, что Бакуго испытывал, стоило встретиться взглядом с зелёными клинками, посмотреть на выкрашенные в зелёный волосы или в который раз начать считать блядски прекрасные веснушки по всему телу, убивало. Медленно и мучительно. Кацуки не хотел вспоминать, что на щеках их было семьдесят шесть, а на носу семнадцать. Он сам не понимает, как начал думать об Изуку (его единственном младшем брате) в таком ключе. Он хотел сделать что-то запретное (он делает это на протяжении пяти лет), за гранью морали и этики. Изуку было пятнадцать, а Кацуки уже исполнилось семнадцать. Гормоны бушевали, а кровные узы связывали по рукам и ногам. Кацуки мог только смотреть на своего брата, стоять слишком близко, разгонять от него ухажёров и желать его так отчаянно, что руки вспыхивали сами по себе, а гнев застилал глаза. Радужка становилась багровой, как запекшаяся кровь, а вежливая улыбка превращалась в оскал, — Кацуки не мог позволить какой-то мерзости касаться самого дорогого, что у него есть. Он продолжал считать Изуку Богом, даже когда тот притягивал к себе лишь ублюдков и шлюх. В их подростковой жизни было все сплошь в грязи, но Кацуки продолжал своего брата защищать. Он не пытался исправить Изуку, конечно же нет. Просто он такой слабый… Нежный. Как ликорис — подуй чуть сильнее, надави на тонкий стебель, и он сломается. Кацуки забыл, что ликорисы — цветы смерти. Но зато он помнил, что они — цветы любви. Кацуки слишком часто и слишком пристально наблюдал за Изуку. Он привык замечать каждое движение (обычно руки его брата скрыты перчатками, и он не доставал их из кармана толстовки в незнакомой компании), любой, даже самый короткий взгляд (как остриём по коже, оставляя кровь и пепел, боль и слезы на месте нежной кожи). Кацуки знал своего брата слишком хорошо. Изуку не стеснялся переодеваться перед ним (его кожа была совсем не чистой из-за веснушек и родинок, которые хотелось сосчитать языком), а Кацуки было в радость такое доверие. На самом деле это была самая худшая пытка. Иметь доступ к любимому телу и бояться отказа. Ненавидеть тонкую кожу, покрытую точками-созвездиями, и думать о том, какой она будет на вкус. Буквально сходить с ума от желания укусить или пометить. Кацуки ненавидит длинные ноги, обтянутые черной тканью джинсов, ногти, покрытые темным лаком, несуразно большие вещи на маленьком теле и грустную улыбку на пухлых губах. Кацуки все это (Изуку в целом) ненавидит. И раз за разом врёт самому себе. Борьба с совестью продолжается больше пяти лет, и Кацуки думает, что сломается. Но совесть ещё ни разу не победила. Кацуки на самом-то деле плевать. Какая разница, сможет ли он возненавидеть, отречься от Изуку? Перестанет ли он думать о нем по ночам (он и вправду любит его и ни разу не думал о пошлом), засыпать с его именем на устах и просыпаться с ним же? Кацуки уверен, что не сможет забыть. Но эта уверенность прячется далеко внутри, вместе с совестью, скрывается от морали и пытается выжить, погребённая под чужими надеждами, глупыми стереотипами и необоснованными страхами (они слишком реальны, поэтому Кацуки не может унять дрожь). Муки совести его не тревожат: Кацуки до сих пор уверен, что уж лучше наблюдать за каждым взглядом и действием брата, чем игнорировать его. Все для того, чтобы иметь возможность остановить Изуку до того, как он зажжёт на руках красные огоньки — явный признак того, что лучше к нему не подходить. Но Кацуки не боится, потому что у него способность точно такая же, и только он может повлиять на своего брата. Победить его. Блондин хочет Изуку связать, не боясь получить красные ожоги на предплечьях и лице. Кацуки вообще Изуку сильно недооценивает на самом же деле. Не потому что ненавидит (так он задабривает совесть, а потом снова душит ее горячими ладонями и сжигает в красном пламени с золотыми искрами, когда раз за разом шепчет спящему мальчишке «люблю»), не потому что любит и не из-за собственной гордыни, что граничит с помешательством. Кацуки не хочет Изуку подавлять. Ну, может, только слегка?.. Он слишком дорожит своим братом, слишком опекает его. Защищает и дрожит от ярости, прожигая кровавым взглядом всех окружающих, когда Изуку мнется, прижимается к его руке и указывает на обидевшего его человека. Кацуки всегда знал, что Изуку его обманывает. Пользуется его слабостью (тем, что именно он его слабость) и тем, что Кацуки силен. Он готов ради брата на многое, если не на все, и Изуку это видит. Ощущает каждой клеточкой своего тела, когда глаза-огни скользят по его обнаженной спине, обводят взглядом лопатки, скользят ниже, ниже и ниже, пока взгляд не замирает на пояснице. Изуку знает, что Кацуки порвет на куски любого, на кого он укажет. Он будет слизывать ещё горячую кровь с пальцев и выглядеть самым безумным человеком на свете, — и все это только для Изуку. Кацуки знает, что его Изу-чан читает своего брата, как открытую книгу. Но блондин и не скрывает (даже не пытается скрыть) свои эмоции перед ним. Он не прячется за фальшивыми улыбками с ним наедине, не глядит в зелёные омуты хмурым взглядом, как обычно это делает Изуку. Рядом с братом Кацуки чувствует себя поистине свободным. Пусть эта свобода и сдавливает шею до спазмов. Кацуки остался месяц учиться в Академии Юэй, а Изуку туда только поступает. Кацуки уверен в своем брате, а Изуку же будто в насмешку продолжает шляться по подворотням и барам, позволяя пьяным парням зажимать себя по углам. Они оба не хотят ничего менять (Кацуки совершенно не думает врать, потому что не знает о буднях младшего). Кацуки вспоминает их общее детство, когда они играли вместе, а солнце светило так ярко, что хотелось забрать этот свет себе. Лишь бы не вздрагивать по ночам от страха. Лишь бы тьма расступилась, а монстры спрятались обратно в шкаф. Кацуки боялся темноты до жути, до тихих всхлипов по ночам, но продолжал молчать и сонно бормотать «все хорошо» на вопросы родителей и хмурый взгляд брата. Только Изуку узнал о его страхе. И то совершенно случайно… Кацуки хочет улыбаться, когда вспоминает их игры, ночные посиделки с фонариком, разговоры и то, как быстро он засыпал под тихое бормотание мальчишки. Кацуки до сих пор включает ночник, помня о своем страхе. Но монстров он уже не боится. Во всяком случае, не тех, которые живут в темных углах, просторных шкафах или подвале. Нет, Кацуки боится демонов, что танцуют румбу в его голове, которые зажигают спички и разводят костры на мостах. Кацуки боится себя, когда видит в зеркале красные глаза (они так напоминают кровь) и безумный оскал. Пусть Кацуки и носит бежевые кофты и рубашки без галстука, но он скрывает под красивой обложкой чудовище из плоти и крови. Он безобразен, когда думает об убийстве ради брата и когда он представляет, как Изуку улыбнется и погладит его по голове, если он принесет ему чужую оторванную голову. Как дар, как проклятие. Кацуки точно знает, что сделает Изуку, если он придет домой в крови. Его брат не вскочит, чтобы обработать возможную рану (Кацуки не принял бы помощь), не спросит в ярости, кто с ним сделал такое. Он лишь улыбнется, потому что знает, что кровь на Кацуки чужая, и потому что на лице блондина точно такая же ухмылка, как и у него. Изуку не будет страдать от угрызений совести (он её давно уничтожил собственными руками), не заплачет от ненависти и не будет обвинять. Он подойдёт к Кацуки настолько близко, насколько позволит он сам, обхватит мокрые (не от слез — от дождя и мерзкой человеческой крови) щеки руками, передавая тепло, и поцеловал бы его… Мокро, грязно, с языком… Пересчитывая зубы и слизывая холодную кровь с губ. Кацуки знал, что так и будет. Почему? Потому что они оба безумны. И им это нравится! Безумие обволакивало, дарило тепло холодными одинокими ночами. Оно порождало сны, слишком похожие на реальность, и показывало реальность, гораздо страшнее снов. Безумие становилось частью их жизни. Большей частью. Но не факт, что лучшей. Кацуки остаётся учиться в геройской академии ещё две недели, и он думает, что этого достаточно. Что двух курсов будет хватать для того чтобы… Уехать. Какая-то часть Кацуки (наверное, самая разумная и ещё не успевшая присоединиться к безумию; может, совесть наконец-то вышла из укрытия?) не могла смириться. Не могла ощущать, как некогда красное, яркое сердце становится даже не чёрным, как гниющее яблоко, а полностью белым, как пепел и пыль. Кацуки не знает, почему, но он начинает прислушиваться к этому чему-то, которое манит красотой и невинностью. Неужели это — его душа? Или, скорее, то, что от нее осталось? Сердца Кацуки уже давно не чувствует. Иногда, в определенных случаях он даже думает, что у него этого самого сердца нет. Но пока ещё сильный равномерный пульс говорит об обратном — сердце работает, и переживать не о чем. Кацуки думает, что это только физиология. Но вот морально у него нет ни черта. Контроль давно утерян (просто он слишком сильный), но Кацуки нет до этого дела. Он продолжает хорошо учиться, ничего не говорит и ни с кем не спорит. Ругательства не срываются с его языка, а руки расслабленно болтаются по бокам. Но его все равно продолжают опасаться. Поэтому и друзей у него нет. Стоит кинуть лишь один равнодушный взгляд — все расступаются. Улыбнуться — падают на колени. Но это с другими. В академии, где каждый стремится стать героем, такое не работает. Не с теми, кто уже испытал все ужасы жизни. Кацуки думает найти подработку в каком-нибудь большом городе и поступить в далёкий филиал Юэй, чтобы доучиться вдали от дома. Вдали от Изуку, потому что он слишком притягателен. Кацуки думает, что это влечение пропадет так же быстро, как и появилось, если он уедет. Ничего не получается который год, но Кацуки старается. Перед отъездом он пишет брату записку (небольшой клочок бумаги, который он оставляет на дверце холодильника) с надписью «предложили учебу в Токио, и я согласился» и посещает могилу родителей. Он не думает, что именно их смерть повлияла на них, но в душе (которая, оказывается, существует) взрываются кометы. Те самые, что погубили динозавров и которые всё-таки подтверждают, что, возможно, Кацуки в самом деле начал чрезмерно уж опекать своего брата из-за того, что их родители ушли. Кацуки меняет номер телефона, но за минуту до этого шлёт к чёрту Тодороки: двумордый был слишком высокомерен, поэтому парень не чувствует после своего поступка ничего. Наверное, не привык к присутствию совести в своей жизни. В большом городе не происходит ничего интересного. Год проходит в мгновение ока, и Кацуки не чувствует никаких изменений. Изуку перешёл на второй курс. «Интересно, завел ли он друзей?» — задаёт себе Кацуки вопросы раз за разом. «Вспоминает ли он обо мне?» «Я так хочу его увидеть!» — но Кацуки решает остаться. Ведь он такой мерзкий. Он продолжает желать родного брата. Наверняка Изуку будет лучше без него. Два года он спасает жителей Токио от злодеев (магазинные кражи и ограбления — самые частые вызовы героев), работает на износ и входит в десятку лучших героев. На следующий день он открывает дверь, решив, что курьер из пиццерии пришёл слишком рано и ему придется доплатить, и замирает. Прямо перед ним знакомая черноволосая макушка (концы отрасли, но они по-прежнему оставались изумрудно-зелеными), а яркие (мутные для всех остальных) глаза полны слез. «Почему ты не звонил?» — читает Кацуки в любимых глазах. «Я думал, что это неправильно», — хочет он ответить. «Я ждал тебя так долго», — думает каждый, но оба продолжают молчать. Кацуки ощущает себя отвратительно, когда прижимает худое (сколько он не ел?) тело к двери. Он проводит пальцами по шее, всасывает кожу за ухом, гладит плечи и грудь. Спускается ниже… Касается губами ключиц, целует в губы и наслаждается чужой реакцией — Изуку протяжно стонет, и это прекрасно. Это неправильно, да и просто-напросто омерзительно — у них же всё-таки одна кровь. И пусть между ними было слишком много «нельзя», «неправильно» и «грязно».... Пусть Кацуки думает, что Изуку совсем ещё ребёнок... Кацуки все равно хочет сжать чужие волосы в кулак, поцеловать бледную шею, которая совершенно вот не изменилась за все те годы разлуки, оставшись такой же бледной, как и раньше. Изуку даже не вытянулся за все время, что Кацуки не было рядом, но блондин все равно продолжает дрожать от жадности. И мораль, и нравственность теряют любую ценность для Кацуки. Потому что когда он обнимает Изуку, прижимает к себе и целует, сразу с языком, забывая о нравственности — именно тогда Изуку кажется единственной ценностью, которая сама пришла к нему в руки. Изуку отвечает на поцелуй неловко, неумело, но только от движений его губ у Кацуки в голове остается целое ничего. Кожа у Изуку горячая, чувствительная, и он вздрагивает от каждого случайного касания ребра ладони к плоскому животу. Он тянется к брату руками, прижимая к себе сильнее и бесстыдно трется животом о член Кацуки. Тот утробно рычит, когда Изуку сам, почти не стесняясь, утыкается губами в шею, сначала нежно целуя, а после, совсем неожиданно, кусая. У Изуку же перед глазами всё плывет, но чётко разглядеть он может только своего брата, сам не замечая, как под спиной оказывается мягкий матрас. Сильные руки, кажется, касаются его всюду: они гладят спину, обнимают за спину и неторопливо стягивают рубашку. Касания Кацуки мягкие, нежные, пусть и не лишены грубости, но желанные и просто невероятные. Его каждое прикосновение — неважно, к шее ли, плечам или груди — вызывали если не мурашки, то потерю дыхания на пару секунд точно. Изуку никогда не ощущал подобного. Каждый выдох, каждое касание, каждый поцелуй — всё это до невообразимости новое, не такое, как он думал, но не менее приятное, и донельзя возбуждающее. Раньше он только целовался с пьяными подростками, хотя сам не пил ни капли, но с Кацуки совсем другое. С ним все по-настоящему. Губы у Кацуки хоть и грубые, но от любых поцелуев ноги подкашиваются, и Изуку тщетно пытается ухватиться за широкие плечи, чтобы не упасть в обморок от сверхчувствительности. Кацуки вылизывает чужую шею, едва задевает ее зубами и совсем не больно кусает за плечи. Его руки горячие, и от касаний становится душно, воздуха не хватает. Тот проводит ладонями по бокам, поглаживает пальцами позвонок и, спускаясь вниз, лишь касается кожи над полоской ремня. Изуку от такого едва заметно вздрагивает в его руках и прижимается теснее, утыкаясь носом в плечо, вдыхая в себя такой крепкий и нужный запах нитроглицерина. Совсем как у него. Изуку слышал, что у родственников в запахе можно уловить знакомые нотки, но сейчас он и капли схожести в их запахе уловить не может. Их запахи были абсолютно несхожи — оттого тот, что принадлежал Бакуго, так возбуждал. Его крепкий запах нитроглицерина туманил и заставлял желать только одного. Изуку потянулся к ремню брата и дрожащей рукой попытался расстегнуть пряжку. Получается у него это быстро и он, стащив чужие штаны, почти не смущаясь, касается ладонью крепкого члена сквозь ткань боксеров. Кацуки тянет его за плечи за собой на кровать. Когда он жадно вылизывает плоский живот, крепко держа руками за бёдра, Изуку невольно изгибается в спине. В голове ни одной цельной мысли, руки двигаются будто сами по себе. Всё на инстинктах, на желании владеть телом того, как давно ещё хотелось. Изуку тихо стонет, судорожно водя ладонями по сильной спине и рукам, зарываясь в светлые волосы, притягивая к себе ближе. С рыком Кацуки подтягивается на уровень его лица и спешно стягивает с него штаны, при этом продолжая целовать его так, что Изукв теряется в собственных стонах. — Братик, — рвано выдыхая, шепчет Изуку, когда остаётся абсолютно голым под ним. Кацуки принял бы это за просьбу прекратить, или остановиться, но Изуку вместе с этой фразой лишь шире раздвинул ноги и теснее прижался, потеревшись затвердевшими сосками о чужую грудь. У Изуку учащается дыхание, когда Кацуки гладит его бёдра и, ласково целуя в шею, проводит мокрым от смазки пальцем меж ягодиц. Кацуки напряжён, и Изуку чувствует это по тому, как напрягаются его мускулы на руках. Кацуки хорошо-хорошо и, когда он наконец вставляет мокрые пальцы в чжавшуюся дырочку он ощущает наконец то, насколько между ними влажно и жарко — ему хочется ещё, больше, сильнее. Кацуки наваливается на брата всем телом, едва прижимая к кровати, из-за чего Изуку рвано выдыхает, когда в него проникает первый палец. — Блять, как же в тебе узко и хорошо. Изуку, то ли простонав, то ли проскулив, шепчет: — Ещё. И Кацуки, конечно, даёт ему это «ещё». В Изуку влажно-влажно, а ещё он совершенно безболезненно поддается растяжке, лишь дышит тяжелее и, сильнее обнимая, суматошно целует шею и плечи. Кацуки двигает пальцами медленно, размеренно, сам наслаждаясь тем, как в нём жарко, и как тот, будто чего-то боясь, сокращает мышцы. Кацуки ощущает чужие пальцы на своем члене и, едва слышно простонав, слабо укусил за плечо. Ему нетерпится заменить пальцы на свой член, но он не может быть резким просто потому, что сейчас он рядом с Изуку. От его тела, запаха и тихих стонов губы внезапно пересыхали, руки дрожали, а пульс учащался. И из-за этого соображал он смутно, и единственная целая мысль в его голове была то, как сильно он его хочет. Так он, казалось, не хотел никого. Весь мир теряет свои очертания, когда Изуку, обнимая руками за шею, шепчет на самое ухо: — Пожалуйста, сделай это. Мне мало, братик, мало. Кацуки забывает обо всём, думать он уже просто не может — после такой-то просьбы. Лишь спешно вынимает пальцы и, подхватывая его под колени, на пару секунд останавливает на нём свой взгляд. Изуку сейчас был таким возбуждённым, желанным, таким… невероятным. Его хрупкое тело, бледная кожа, тяжело вздымающаяся грудь. Нет, это было просто прекрасно. Изуку рвано выдыхает и цепляется пальцами за покрывало, когда Кацуки входит. Сначала он чувствует странное, непривычное чувство наполненности, и лишь потом понимает, что именно от этого чувства почему-то приятно-приятно. Он тихо постанывает и шире разводит ноги, откидывая голову назад. Кацуки двигается размеренно, даже медленно, хотя сам подмечает, что Изуку расслабленный, а смазки много, оттого и двигаться легко. Кацуки ловит каждый рваный вздох, каждый стон, каждое движение брата. Ловит и наслаждается этим ничуть ни меньше, чем самим сексом. Он смотрит на тонкие запястья, которые он сейчас зажимал над его головой, на плоский живот, на красные щёки, на раскрасневшееся лицо. Изуку изгибается в спине и откидывает голову, когда Кацуки двигается резче, ритмичнее, и от этого у Изуку дрожит всё тело. Он задыхается и едва ли не теряет сознание от резких глубоких толчков. Он ёрзал, стонал и выгибался в спине, подаваясь бёдрами на каждый толчок. По коже будто ток, всё теряет свои очертания, и единственное, что ощущает Изуку — запах нитроглицерина, сильные руки и грубые, приносящие невероятное наслаждение, толчки. Было невероятно жарко, и от мешанины запахов — особенно отчётливо Кацуки ощущал запах пота и смазки — перед глазами всё плыло, и движения становились резче и беспорядочнее. Дыхание сбилось, ноги дрожали и, настырно вбиваясь внутрь хрупкого тела, Кацуки откинул голову назад. Это было превосходно. От запахов, ощущения его тела, от понимания, что это всё неправильно становилось как-то до неприличия хорошо. И каждый раз, когда в голове Кацуки проскальзывала мысль, что сейчас под ним дрожит от каждого толчка совсем юное тело, он ощущал, что ему нравится. Нравится это понимать. Нравится это делать. Нравится. На пике, Изуку, сам того не осознавая, вскрикнул, выгнувшись в спине так, что Кацуки про себя удивился, как его не сломало. Он замер, смотря на то, как его брат тяжело дышит и закатывает в удовольствии глаза. Когда Кацуки открывает глаза, перед ним пустая кровать и чувство пустоты. Потому что все происходящее оказалось сном. Когда же он приезжает обратно домой, все, о чем он может думать, — как он будет вжимать своего брата в постель, подоконник, дверь или дверцу душевой кабины. Потому что он хочет, чтобы его сон стал реальным. Изуку только улыбается и сам тянется за поцелуем. Потому что в голове только одна мысль: «он мой. Весь и без остатка». (— Я скучал по тебе, братик. — Тебе не стыдно? — Ты уехал на три года и заставил ждать момента, когда ты меня поцелуешь, ещё два. Это тебе должно быть стыдно, а не мне).