Всё видели

Полковник не мог представить своё существование без отглаженных простыней и шерстяного одеяла. Тридцать два — не двенадцать, когда заснуть можно хоть стоя; тут нужна и подушка особая, и чтобы белье «Белизной» пахло, и ковёр от стены, чтоб не мерзнуть. С некоторых пор к списку обязательного добавилось чумазое чудовище, что такой блажи не имело. Сергей на удивление легко смирился с тем, что Катамаранов — дитя лесов и полей, быта сторонящееся как черт ладана. Постелью ему служила любая горизонтальная поверхность. Если таковой не находилось, годилась и та, что под несильным уклоном. На даче у Жилина он сразу облюбовал деревянный навес для винограда, густо оплетённый лозой. К слову, никакого винограда там не было сроду — «девичий виноград» оказался дикой лианой с ядовитыми плодами. Сергей рассыпал сушёные ягоды в погребе от крыс; Игорь говорил, что виноград кисловат, но с сахаром пойдёт. Под ним себе постель и устроил, настелив почти царские покои из вороха казённых одеял. Сергей ждал дождей, как праздников. В сильные ливни Катамарановская постель накрывалась брезентом, а сам Игорь, по воле небес осиротевший, плёлся в дом, просиживая за остывшим чаем далеко за полночь. Жилин пускал в ход все актерское мастерство, на которое только был способен, изображая то сопение, то храп. Убедившись, что полковник спит, Игорь устраивался рядом, на единственной кровати с зыбкой панцирной сеткой. Обнимал неловко, будто бы не зная, куда пристроить руки, и, стоило пошевелиться, тут же их убирал, засыпая в неудобных, напряжённых позах. В следующую ночь обычно плёл о целебных свойствах дождевой воды и в доме не показывался вовсе. Сергей был благодарен, что имеет хотя бы это. Жилин сидел на низком, скрипучем пороге, неспеша затягиваясь «Примой». Поясница после дневных работ на огороде ныла и тянула, но было в этом что то приятное, облагороженное чувством выполненного долга и предвкушением грандиозного урожая, под который он банок литровых навозил полный сарай. Счастье, как оказалось, даже не в простых вещах, а, скорее, в странных: больная спина и пьяный Игорь, который валяется либо за колодцем, либо под виноградом — как повезёт. Лишать его алкоголя все равно, что лишать воздуха, поэтому свой воспитательный максимум Сергей выполнил уговорив Катамаранова сузить круг выпивки до спирта или местного самогона, и отказаться от сомнительных жидкостей, вроде тормозной. Когда-нибудь потом, когда Игорь полюбит глаженные простыни, он забудет и про пьянки, но если это было необходимо сейчас, Жилин прав запрещать не имел. — Не спишь, Серёг? Все-таки под виноградом. Стоило бы догадаться. Выпустив тонкую струйку дыма, Сергей затушил сигарету в жестяной кофейной банке. По выложенной кирпичом дорожке он прошлепал босиком. — Алкашня, — беззлобно усмехнулся Жилин, оглядев странную позу, — это мода нынче такая, ногами на постели, а лицом в клубничных грядках? — Тебя было не видно. — Выходит, подглядывал? Катамаранов приподнялся на четвереньки. Качнулся, со звоном роняя каску на кирпичную дорожку. Сергей силился определить вечерний литраж — две бутыли, не меньше. — Ничего, Серёг, не выходит. Ничччерта, понимаешь? Игорь замер, не поднимая головы. Жилину казалось, что даже цикады заткнулись, наблюдая за неточным движением грязной руки. Тонкие пальцы коснулись голой лодыжки вскользь, будто невзначай, отметая это ощущение на уверенном продолжении, похожем на осторожное поглаживание вверх по берцовой кости. — Я не могу, — глухо прошипел Катамаранов, путаясь в согласных, — к тебе… т-тянет. Игорь забылся в торопливых, сбивчивых поцелуях, на поцелуи и не похожие, царапая сухими губами тонкую кожу повыше пальцев ног. Неловко и грубовато, как преданный пёс лижет ноги хозяину или бестолковая малолетка старается быть наглее, скрывая отсутствие опыта. Руки напротив, гуляли по икрам осторожно и легко, не смея подняться выше колен. Тычется носом, сбивается, но оторваться боится, потому что допустив паузу одумается. Не то чтобы Сергей ждал таких ласк, не то чтобы ждал каких-нибудь вообще и не то чтобы происходящее на них походило, но хватило и этого, чтобы выбить его из колеи. Чтобы маска уставшего, апатичного полковника соскользнула, открывая рядового смертного с вагоном изъянов и слабостей, который не имеет представления, как реагировать на взгляд снизу вверх поблескивающих, кромешно-чёрных глаз. Катамаранов, стоящий у его ног на коленях, одновременно хищник и жертва, падшая по воле собственных чувств; в позе столько же напора, сколько и робости, покорности одному слову Жилина, что сотрёт малейшую тень надежды. Игорь будто и не дышал. Он ощущал, что промедление подобно нарастающему взрыву, оттого и вопрос задал прямой, звучащий искренне и оттого чересчур откровенно. — Ты будешь… со мной? — Катамаранов сделал невольный акцент на второй части. В этом уточнении и был сосредоточен клубок сомнений и страхов, для него самого очевидный. Трахаться можно с мужиками, бабами, членами КПСС и завскладами; при свете, друзьях, простуде и гимне СССР; мазаться помадой, смастерить плетку или достать парочку кассет в видеопрокате, устроив киносеанс с продолжением. Привлечь к этому делу хоть всю Республику, но додуматься до секса с Игорем — это уже беда с башкой. Секс с Катамарановым это где-то после ебли с собакой, когда терять особо уже и нечего. Игорь шумно сглотнул. Придурок. Придурок полный. Сергей не удивился. После снесенной головой стены кабинета его удивить вообще было задачей не из простых. От аккуратного, но сильного толчка Игорь упал навзничь, и не ожидая другой реакции. Высохшие остовы обрезанных усов клубники больно впились в голые плечи, кололись они и какая-то гадость под рёбрами, острыми шипами протыкая насквозь и грудь, и спину. Лучше бы не упасть, а провалиться прямиком к сатане на аудиенцию, попросив персональный, десятый круг, куда кроме Катамаранова кандидатов не найдётся. Глаза открыть заставила тряпка, прилетевшая в лицо. Пахнет сигаретами, потом и обнаглевшим в край полковником, который решил шутки шутить в самый неподходящий момент. — Ну, милиция… — рыкнул Игорь глухо, и как будто бы даже угрожающе. В почти выгоревших до последней искры зрачках столпами взвились языки пламени, первым в котором сгорит он сам. Крепкий захват за плечи, должный окончиться броском на одеяла, ослаб почти сразу. Не сказать, чтоб раньше Катамаранов не видел его без майки, но одно дело украдкой подглядывать, когда Жилин дрова для бани рубит, боясь взгляд лишнюю секунду задержать, и другое сейчас, когда он такой перед ним — смотри, не хочу. Игорь шумно сглотнул, сам себе отпуская паузу на короткое любование. Красивый. Крохотная часть души Катамаранова, ответственная за прекрасное, горячо бунтовала из-за потерянной из фокуса картинки, но животное, теснившееся по соседству, упивалось запахом загорелой, холёной кожи, жадно вжимаясь носом в ямочку под ключицей. Игорь целовал слепо и без разбора. Пропустить хоть сантиметр — вот где преступление. — Игорь, ты дурной чтоли, — прошептал полковник прямо над ухом, обеими руками отпираясь от напористых, крепких объятий, — давай в дом, по человечески… Соседи же, там же, ты чего… Катамаранов не слышал, и не хотел. Шум пульса в ушах перебивался рваными вздохами Жилина, короткими вдохами и шумными выдохами, хлеще любого алкоголя дурманя разум. Сергей на одеяла под весом тела Игоря рухнул легко и как будто бы даже изящно, задержав взгляд на обманчиво тонких, сильных руках, спешно задирающих засаленную «алкоголичку» вверх. Под слетевшей майкой чёткие её очертания относительно чистого тела, переходящие по контуру в мазутно-сажевые следы на плечах, руках и шее. То ли мазки художника, то ли пометки Создателя; то ли соседи за забором, то ли Игорь, за обе руки прижимающий к постели. — Можно? — неожиданно тихо и серьезно, когда кончики носов уже соприкоснулись, а чужое дыхание на губах явственнее, чем своё. — Машку за ляшку и козу на возу, а старшему по званию «Разреш…» Идиотскую шутку Игорь закончить не дал. Сам видит — Серега хлеще него волнуется, оттого и городит. Чужих губ коснулся аккуратно, без напора, дичась своих же ощущений и странного тепла, которое будто изо рта в рот только и передаётся. Жилин отозвался незамедлительно перехватывая верхнюю, прощаясь с кукухой если не навсегда, то до рассвета. Игорь, до этого решительный, на проверку оказывается податливым, впуская язык в свой рот без малейших колебаний, поддаётся, наклоняется навстречу и соглашается быть ведомым, следуя за чужими губами. «Так впервые», проносится молнией и заставляет быть с ним ещё неторопливее, аккуратнее, и мягче. Если бы Сергей знал, что отключить Катамаранова так просто, была бы цела и мэрия, и Зинка, и добрая половина города. Игорь в ласках неискушен и примитивен. Ему кажется уместным гладить плечи, выглядящие без кителя совсем хрупкими, проходиться по рёбрам касаясь груди и очерчивать ключицы большими пальцами, подчёркивая косточки мазками сажи. Он повторяет касания поцелуями, хаотичными поглаживаниями цепляет белье Жилина, и, ощущая как Сергей приподнимает бёдра, плавно стягивает его вниз по ногам, хватаясь за собственные растянутые штаны неуклюже и торопливо. — Серёж, — Катамаранов стыдится этой нежности, вложенной во впервые произнесенную форму имени, но по другому не может, — ты только скаж-жжи. Ты скажи, если что, и я всё. Полковник не миндальничает, разводя согнутые в коленях ноги шире. Ему нравится груз чужого тела сверху, ядерный бензиновый запах нравится и сажа на собственной коже, обличающая каждое касание Игоря. — Не спеши, сразу не получится. — Я не смогу… долго. У м-меня давно не… — Смотри, передумаю. — Ты точно? — Игорь… Катамаранов отстранился, окончательно освобождаясь от штанов, под которыми белья не было и в помине. Обхватив вздыбленный член в кольцо пальцев он слегка пережал ствол у основания, чтоб позорно не спустить прямо здесь от одного вида Сереги, замеревшего в чересчур откровенной позе, расслабленного и разморенного, бессовестно оглядывающего его поблескивающими чертинкой глазами. Растерев вязкие капли смазки, Игорь склонился над полковником, свободной рукой направляя член ко входу. — Хороший мой, единств… тственный, — шепчет Катамаранов на ухо что то далекое от романтичного, отобранное из небогатого запаса почти постыдной, потаённой нежности, опаляя кожу горячим дыханием. Кажется, он не сможет даже войти, и все прекратится только начавшись на коротких смазанных фрикциях едва ли на треть всей длины, но боль причинить ещё страшнее, чем прослыть скорострелом. Жилин ёрзает, жмурится, но не выдаёт себя ни единым писком. Сдаётся скоро, когда крепкий член туго проезжается внутрь, завершая толчок ударом тяжелых яиц о промежность. Игорь впервые стонет добивая Сергея легкой хрипотцой, приподнимается на вытянутых руках и покачивает бёдрами вперёд аккуратно и плавно. Жилин взглядом цепляется то за изгиб спины, то за мокрые, прилипшие ко лбу прядки, то за припухшие истерзанные губы, приоткрытые и влажные. Сотни раз, но так откровенно — никогда. С десяток женщин и впервые колени сведены судорогой. Игорь не находит сил сдерживаться. Прижимается к взмокшему Сергею вплотную, наваливаясь всем телом, наращивает темп, вбивает в скомканные одеяла до одержимых, рваных выдохов-стонов, гладит, сжимает, удерживает. Задыхается сам и выбивает весь воздух из чужой груди, слепо тычась губами во взмокшую шею. Не оставляет Сергею ни единого шанса на контроль, завороженному жилистым телом поверх собственного, которое о нежном грубо и почти силой. Зажимая полковника в объятьях-тисках, Игорь успевает перехватить короткий взгляд, тут же скрытый ободом пышных, совсем не мужских ресниц, тянется к приоткрытым губам, подаётся назад почти до конца, и, ощущая как льнет за ним Сергей, останавливается. — Разрешишь? Жилин кивает, облизывая пересохшие губы. Последний рывок замирает на пике, каждая жила натянута в струну, каждая мышца, отточенная, лишенная хоть капли жира напряжена до дрожи, мобилизованная отчетливой пульсацией внизу живота. По бёдрам стекает горячее и липкое, Игорь, взмокший и дышащий чистыми парами спирта, убирает со лба Сергея прилипшую челку, пятерней зачёсывая волосы назад. Бережно оглаживает контур скул шершавой, мозолистой ладонью, которую Жилин удерживает, прижимаясь к ней всей щекой. — Серёж, — Катамаранов гладит по лицу большим пальцем, сбиваясь в буквах ещё хуже обычного, — С-Серёжжка мой… «Все видели» перешептываются виноградные листья под горячим июльским ветерком, скрывая наготу от чужих глаз. «Видела», отзывается скрипом калитка. Игорь видел так много, и в то же время почти ничего. В стельку пьян, и трезв как никогда, может, впервые в жизни так трезв. — Мы же… ? — Прекращай, — сонно жмурится полковник, ластясь к грубой руке сытым котом, — всё, чтобы было здесь тихо. Игорь едва успевает приоткрыть рот и тут же смолкает. Сергей ничего не просит, да и дать ему больше нечего, кроме вороватой пародии на заботу, укрывая оголенное тело одеялом по плечи. Там, наверху, звёзды, может, дождями сыпятся и спутники бороздят космические пространства во имя коммунизма, может, галактики взрываются и гаснут солнца, а Жилин, который во сне слюни на руку Игоря пускает, завтра проснётся все тем же нудным ментом, который будет ныть про поясницу и неполотую редиску, сохраняя баланс вечного против капризной природы. — Серёг? — Тихо. Всё… здесь, чтобы было, тут, не это… «Слушаюсь, товарищ полковник» мысленно чеканит Игорь, и, осторожно стирая с искусанных губ тонкую леску слюны, зарывается носом в чёрные как смоль волосы на макушке, вонючим «Шипром» пропахшие на ближайшие лет десять. Завтра ещё грядки.