Расправляй же крылья, Валькирия

      Когда наступает утро, бабушки Чи уже не оказывается в избушке. Пусть наступило утро, но луна все ещё продолжает светить, просачивается через пыльное окно и светит прямо в глаза спящей на полу Марипосе — места совсем нет в этом маленьком домике, а полы тёплые. Почему бы и нет?!       Едва Марипоса открывает глаза, видит над собой Гитту — у неё ошарашенные глаза, суженные зрачки и поджатые губы.       — Где мы? — тихо спрашивает она, будто боится.       — Ты уже проснулась?! Как славно, — отмечает Марипоса и тянется, спихивая с себя Гитту, та все ещё сидит рядом, как взъерошенный котенок.       — Где мы? — повторяет вопрос Гитта. — Я тут везде походила, странное место — никого нет, сыростью тянет и за забором что-то странное творится. Голову сунула наружу, так там день, а здесь ночь. Вообще ничего не понимаю.       — Мы в гостях у той целительницы, — зевает, — у госпожи Чи, в её пузырей.       — Пузыре? — недоуменно спрашивает Гитта.       — Сама потом поймёшь, — объясняет Марипоса собирая с пола одеяло. Гитта тоже подскакивает, едва не упав.       — Нет, ничего не пойму. — Марипоса уходит. — Эй, подожди!       Гитта продолжает канючить, пока Марипоса направляется к сараю рядом, дабы отнести одеяло, но тут слышит голос по правую руку от себя. Девочки синхронно поворачивают головы. Гитта млеет и бледнеет. Голова старушки Чи будто висит в воздухе, вокруг неё волнами расходится пузырь, и она подзывает к себе девочек. Что она кричит разобрать трудно, точнее —совсем невозможно, ведь амулет остался в доме.       Гитта сломя голову бежит то ли за амулетом, то ли прочь от этой страшной картинки. Все же первый вариант оказался верным, ведь через минуту та возвращается с этим блестящим камнем на ладони.       — Давайте скорее, баулы тут не маленькие, помощь нужна ваша, — говорит им старушка.       Едва они выходят из пузыря, как Чи сразу срывается с места и бредет вверх по дороге.       — Что это за сумки? — спрашивает Марипоса, следуя за ней.       — Травки всякие, целебные в основном, есть пьянящие, а есть травки мертвецов — так я их называю — на грамм ошибёшься и уже можно сколачивать гроб, — Чи едва смеётся.       Марипоса чует неладное не из-за слов бабушки Чи, а потому что рядом не чует присутствия Гитты. Та осталась позади них, входит и выходит из пузыря, будто играет. Пузырь расходится волнами, дребезжит и бурлит. Так Гитта бы и гралась дальше, если бы не суровый крик Чи. Гитта едва поспевает за ними.       — Гитта сегодня очень, — Марипоса заминается, — спокойная и беззаботная, скажем так.       — Я дала ей настой. Он успокаивает и временно затуманивает разум. Твоей подруге всю ночь снились кошмары, она кричала, звала кого-то по имени… Я не могла это слушать, поэтому пришлось прибегнуть к таким мерам, — она вздыхает. — Эффект кратковременный, к завтрашнему утру будет как раньше.       — Не стоит, — Марипоса машет головой, — мне она такой больше нравится, чем если бы плакала днями напролёт, — Марипоса улыбается, глядя на то, как Гитта ловит солнечные лучи лицом и пристально смотрит на солнце, пусть то и ослепляет.       — Увы невозможно, — грустно ставит точку Чи, поправляя сумки на спине. Марипоса синхронно поправляет такую же сумку у себя на спине. — Поить этим настоем долгое время вредно — почки откажут и память совсем попортится. Она потом и твоё имя не вспомнит, маленькая Чоу, даже свое. Что уж говорить о том, что и мыслительные процессы ухудшаться, читать разучился, к примеру.       — Она и так не умела, — доверчиво говорит Марипоса, хлопая глазами, на что бабушка Чи смеётся, но вдруг сразу мрачнеет.       — После доставки нужна будет ещё помощь.       — Какая? — спрашивает Марипоса, одергивая за ухо Гитту, которая снова намеревалась куда-то убежать.       — Это, наверно, будет очень сложно для вас, девочки, но я одна не справлюсь… Не справлюсь, — она повторяет последнюю фразу дважды, её брови опускаются, отчего морщины на веках ползут еще ниже прежнего.       — Мы справимся. Да, Гитта? — Марипоса оборачивается. — Гитта?       — А… Да… Я… То есть мы… Да, мы молодцы. Молодцы ещё какие, — Гитта переминается с ноги на ногу, следуя за ними спиной вперёд.       — Боги, я даже спрашивать не буду, чем вы её напичкали, — морщится. — Беру свои слова назад, та грустная Гитта была лучше, она хотя бы связно излагала мысли.       В ответ на её взгляд с укором, бабуля снова пожимает плечами и по старчески, как-то даже ехидно, хихикает.       День протекал в своём обычном неторопливом темпе: обойти пару деревень, которые разделяли лишь рисовые поля, раздать лекарства и заодно понаблюдать за бытом и жизнью племени воздуха. Марипоса даже и мечтать не могла о таком спокойном, даже порой радостном, дне впервые за долгое время.       Мир племени воздуха полностью отличился от известного ей. Он был пронизан невидимым нитями грации и спокойствия, начиная от традиций и культуры и заканчивая обычным бытом. Это племя иначе называлось бы племя, поглощенных искусством. И искусство не в понимании шедевров, рождающихся из-под пальцев пианистов или художников, сама жизнь — это искусство. То как сажают рис, готовят, поют песни где-то в переулках.       Марипоса сделала себе пометку где-то на подкорке сознания: «хочу остаться здесь». Ей нравилась прерогатива жить спокойно, пусть и в постоянной рутине, состоящей сплошь из физической работы. «Мозоли на моих руках будут похожи на созвездия», — улыбнулась она себе.       День так бы и закончился на весёлой ноте — закат, удивительно тёплый ветерок в декабре и Гитта под боком, напевающая песенки состоящие из набора невнятных и бессмысленных слов. В этой белиберде, ямочках на щеках и этих хаотичных подскоках на месте была сама Гитта, пусть и более взбалмошная, чем обычно, но все та же её Гитта — самая милая и яркая. «Пусть солнце потухнет и мир погрузиться во тьму, но ты не переставай светить для меня».       И солнце меркнет. Мир погружается во тьму и становится таким незначительным по сравнению с увиденным.       Чи, проведя их сквозь горы, привела к отшельническому поселение, которое было полностью истреблено. Убийцами были сами жители этого поселения, закололи друг друга, окропив сырую промерзлую землю своей кровью.       — Нет, только не снова, — сипло шепчет Гитта, отшатываясь назад, и падает на зад. — Пожалуйста… Нет-нет-нет…       Марипоса не в силах успокоить её, сама держится за ноющее сердце, пытается вдохнуть воздух, но тот полностью пропитался этим ужасно знакомым запахом мертвой плоти и железа. Так пахнет сама смерть.       — Я знала, что у вас будет такая реакция, — Чи опускает виновато плечи, спуская плетенную сумку на землю, — но иного выхода не было. Даже сюда пробралась эта зараза.       — С-синдром б-безумия, — тихо с запинками спросила Марипоса, пристально глядя на Чи.       — Так это прозвали в народе? — Чи измученно хмыкает. — Это пошло с племени земли, — она обматывает рот и нос мокрой тряпкой, протягивая девочкам такие же обрывки ткани.       — Это ещё зачем? — Марипоса дрожащими руками принимает повязку.       — До этой части истории мы ещё не дошли. Надевайте скорее, — она поправляет маску. — Так вот, в племени земли разразилась настоящая эпидемия — синдром безумия. Эту эпидемию замяли всеми возможными способами, пусть даже и не совсем этичными. Кого-то подкупали дабы хранили молчание, а слишком несговорчивых вели на эшафот. — Чи хмурится. — То ли сама хранительница земли этот ужас натворила, то ли кто-то из её приближенных, до коли неизвестно, но известно пока только одно, — она указывает на один из трупов, и Марипоса замечает, как сквозь плоть пробиваются цветы, — это все цветок, точнее его семена. Они вызывают скачок адреналина галлюцинации, будто вирус овладевают мозгом. Люди хотят перебить друг друга, ведь только так цветок может прорасти и после распространять свои семена. Цветок питается мертвечиной, поэтому и маски я вас попросила надеть, чтобы и вы, не дай бог, этой дрянью не надышались.       — А что становится с зараженными выжившими? — вдруг подала голос Гитта, поднимаясь на ноги.       — Убивают сами себя, то ли под действием дурмана, то ли от угрызений совести. — Она пожимает плечами. — Дайте мне минутку помолиться за эти несчастные души.       Гитта с Марипосой остаются в сторонке, пока Чи шёпотом читает молитвы, зажмурив глаза. Марипоса хватает руку Гитты, сжимает, гладит костяшки, будто говорит: «я рядом», но Гитта видит, как сама Марипоса дрожит и еле сдерживает слезы.       — Эта Розарита, — цедит сквозь зубы Гитта, кажется, она полностью отошла от действия успокоительного, как только они пришли сюда, — она слишком много у нас забрала.       — Давай потом, прошу, — в мольбе шепчет Марипоса, устремив голову вверх, но слезы все равно предательски катятся вниз.       Чи наконец встаёт с коленей и мягко произносит:       — Помогите мне их все перетащить в одно место, — она опускает глаза, — да упокоятся их души в огне.       Девочки ничего не отвечают, но Гитта заметно алеет, может от гнева, а может от обиды. Она глотая слезы, помогает изо всех сил, ботинки противно хлюпают от каждого шага по кровавой реке, но она продолжает тащить тела. Марипоса с менее явным энтузиазмом помогает, то и дело издавая нечленораздельные всхлипы.       В самом конце этот вечер озаряет яркое пламя. Гитта, хватаясь за Марипосу, смотрит на огонь испуганным взглядом и тихо шепчет:       — Все как в тот день, Поса…       — Пойдём отсюда. — Марипоса заставляет себя натянуть улыбку и, взяв Гитту за руку, ведёт её вниз по склону.       Дорога обратно становится гадко-тихой и безмолвной. Редкие раскаты грома где-то вдалеке бушующий ветер, да негромкое кряхтение бабули, но слов не роняет никто до одного момента:       — Это так несправедливо, — вполголоса произносит Гитта за спиной у Марипосы. Марипоса в момент останавливается, желая подбежать к Гитте, взять в охапку и скорее уйти обратно в пузырь Чи, туда, где нет дождя, сухо и тепло. — Я не хочу жить в таком несправедливом мире.       Бабуля глядит на Гитту взглядом полным горя и понимания, девочку пытается взять за руку Марипоса, но Гитта всеми силами вырывается и брыкается. Наконец, не выдержав, Гитта вопит куда-то в небеса, возможно тому самому бородатому дядьке на облаках, именуемому богом:       — За что? — Слезы стекают по её лицу, смешиваясь с каплями дождя. — Если не погубит эта цветочная зараза, так убьёт Розарита, а если не Розарита, так убьёт самое ценное, — она впивается взглядом в напуганную бабушку и стучит кулаком по сердцу, — кристалл лопнет и превратит в чудовище. А лекарство есть ли вообще? Я то выживу, а Марипоса? Совладает ли она со своим собственным ядром? А Момо? Чем Момо заслужила все это? Она спасала нас, а это чёртово гнилое и чёрное ядро треснуло и поглотило её. За что она погибла в таких муках?       Бабуля осторожно подходит к рыдающей Гитте, старается не делать резких движений, когда Марипоса не делает и вдоха лишнего, воздух застрял поперёк горла, пророс колючим репейником и теперь саднит глотку. Ветер гуляет по телу, облизывает её мокрое тело, но трясётся Марипоса вовсе не от холода, а от подступающей заразной истерики.       Во всем виновато огромное горячее сердце Гитты, её необъятная душа готова разделить свои пылкие объятия со всеми, но это же её и губит. Пропуская через себя всех дорогих, они после своей смерти отрывают от неё кусочек за кусочком. Что осталось у Гитты внутри после всего этого? Лишь рваные кровоточащие ошметки.       — Душенька моя, — бабуля Чи падает на колени, прижимая к себе Гитту, гладит по глупенькой головке, что-то шепчет и даёт выплакаться, — лекарство есть. Лечение будет долгим, трудным и не каждому дастся, но оно есть. Поверь мне, доченька.       — Правда? Вы уверенны? — дрожащим, сиплым голосом спрашивает Гитта.       — Абсолютно, — искренне улыбается бабуля, отчего на её лице расцветает ещё с десяток новых морщинок. — Доченьки, пойдёмте домой, вы так простынете. Я по дороге все расскажу вам.       Бабуля берет за руки каждую и в своём темпе ведёт по уже знакомым дорогам. Гитта немного успокаивается, все реже шмыгает носом, а задорное чавканье луж под ногами её хоть сколько-то веселит.       — Не хотела я начинать этот рассказ, но куда уж деваться, — вздыхает бабушка. — Исцелиться можно лишь своими силами. Нет никакого чудодейственного отвара. На лечение уйдут годы, а то и десятки лет, но оно точно есть.       — И в чем же эта панацея? — недоверчиво бубнит Марипоса, еле волоча натруженные ноги.       — В прощении.       — В прощении? — переспрашивает Марипоса. — И у кого же просить прощения?       — У самого себя. — Бабушка едва видно улыбается, когда Марипоса кривится, все ещё ничего не понимания. — Кристалл от того и становится черным, что человек таит в себе столько горя, обид и зла на себя, что травит свое же тело. Наверно, вы знаете, что магия питается эмоциями, чем они сильнее, тем и магия будет мощнее, но не каждое чувство является чистым. Кристалл ведь как губка впитывает в себя всю натуру хозяйскую.       Марипоса останавливается посреди тропинки, не верящим взглядом глядит то на бабушку, то на Гитту, смотрит на свои дрожащие ладони, а после прячет в них горящее от слез лицо.       — Так это я во всем виновата, — лепечет едва слышно Марипоса.              — Не вини себя, душенька, только хуже сделаешь. — Бабуля гладит Марипосу по напряжённой спине. — Я говорила, что будет непросто. Оттого и говорить не хотела, знала, что вы ещё слишком юны, чтобы понять суть исцеления.       — Нет-нет, я все поняла, — машет головой Марипоса, — но простить себя… Я даже не знаю как это сделать. Я просто не могу… Я… Как мне с этим справиться?       — У каждого свой путь, — говорит бабуля, — и у каждого свой путь к искуплению. Перед самим собой не встанешь на колени, да не будешь бить челом, умоляя о прощении. Тут уж каждый идет своей дорогой. Ну же, моя маленькая Чоу, пойдём домой, время позднее, подумаешь об этом завтра, а пока вам двоим следует отдохнуть. Вы сегодня поработали на славу.       От дома их отделяет лишь бурлящая река, да размытые дождём дороги.