Я - твой дементор
8 августа 2020 г., 01:57
Рита Скитер всегда хорошо справлялась со своими обязанностями журналистки, но в этот раз волшебница превзошла саму себя.
Про семью Малфоев всегда ходили неоднозначные слухи, их репутация в послевоенное время оставалась в подвешенном состоянии, не смотря на самоотверженный поступок Люциуса.
Пусть, благодаря отцу, Драко и считался бывшим пожирателем смерти, мало кто этому верил. Да и надежды на то, что роду Малфоев удастся подняться «из грязи в князи» тоже были беспочвенными и неоправданными. Следовательно, когда в своей статье Скитер писала о Люциусе как о гнусном и трусливом человеке, припоминая все «достижения» Малфоя старшего и его семьи, никто не удивился. А вот отец Грейнджер действительно стал достоянием общественности и главным «предметом обсуждения».
Лэйт Эйвери никогда не позволял выносить информацию о своих действиях в массы, а уж тем более в такую прессу, как ежедневный пророк, в котором писала слишком уж амбициозная Скитер. К сожалению, неудачный побег не мог не придаваться огласке, и один из главных героев — Эйвери, был представлен не в самом лучшем свете. Никогда прежде ученики Хогвартса не метали в сторону героини войны слишком уж презрительные и осуждающие взгляды, потому как лишь поверхностно знали о родителях Грейнджер. Однако именно в этом пророке была вскрыта вся правда.
Высокий мужчина с угловатыми чертами лица, жутко осунувшимися щеками и черными, словно уголь и смоль волосами, был уличен в побеге. На колдографии, которая запечатлела две разительные противоположности, мрачные глаза Лэйта не выражали и тени светлых эмоций, сокрытых в глубинах души. Можно было предположить, что это заслуга дементоров, но если бы только их. Эйвери горел желанием вершить «правосудие».
В живых не осталось того человека, который мог бы указывать, направлять и наставлять своих приспешников, но вера в этого человека, вера в его идеи все еще жила. Злорадство отражалось на лице Эйвери и даже неудача, а так же последующее за ней наказание, казалось бы, не могло сбить с пути.
Скитер выведала информацию даже о том, что ранее Лэйт избежал заключения в Азкабан, и в красках описала его пламенные речи на суде. Двуличие этого человека поражало ровно как и то, что Эйвери с большим удовольствием высказался Скитер о том, как его «забавляли крики и творившийся вокруг хаос, как он упивался болью своих жертв и что он не намерен останавливаться». Зачем, в таком случае, на протяжении такого долгого времени бояться показываться на глаза прессе, если в конечном итоге, после совершенной роковой ошибки, ты обнажаешь всю правду и свои мысли?
Помимо прочего, в статье в полной мере были описаны наказания и пытки, которые ждали мужчин. На протяжении трех месяцев пожиратели смерти ежедневно подвергались насилию со стороны дементоров, и в купе с этим, добивая итак изнеможенные души и сознание, мужчин ждали самые жестокие непростительные.
Скитер не забыла написать и о том, что в битве за Хогвартс, да и в целом во второй магической войне, отец и дочь сражались по разные стороны баррикад. Малфой младший, пусть и не по своей воле, но все же вступил в ряды пожирателей смерти и сражался на их стороне. Грейнджер же никогда бы не допустила подобного. Она была слишком храброй, и слишком ненавидела своего отца, чтобы стать пожирательницей. Орден и все люди, которые состояли в нем, являлись самым светлым и самым чистым из того, что волшебница успела повидать за свои семнадцать лет жизни.
Стоит ли говорить о том, насколько общественность удивил этот факт? Самая могущественная ведьма и самоотверженная героиня войны всю свою жизнь жила с прожженным Пожирателем, а впоследствии даже сражалась против него. Насколько, должно быть, тяжело было волшебнице расти в такой семье, перечить и противостоять своему родному отцу. Она не могла с уверенностью сказать, что действительно испытывала такое сильное чувство как ненависть, ведь Эйвери все-таки был ее отцом.
Наверняка, волшебница даже любила его своей уникальной и удивительной любовью. В душе еще молодой и такой амбициозной девушки всегда тлел огонек надежды на лучшее будущее и вера в исправление, даже в отношении Лэйта.
Однако сам Эйвери, даже «с высоты» своего возраста и опыта, не разделял чувств дочери. Еще до рождения он считал ее «роковой ошибкой», а уж когда стало ясно, что Гермиона превосходит по магическим способностям самого Эйвери, все его мечты и надежды были разбиты в крах из-за этой дрянной девчонки.
Даже если Лэйт сможет отбыть свое наказание в Азкабане, когда его отпустят, вероятнее всего, Эйвери младший станет простым сквибом. Либо же умалишенным волшебником, которому, даже самые милосердные, не решились бы пророчить лишних пять лет жизни. Это невероятно угнетало волшебника, и побуждало творить самые опаснейшие поступки, ведь терять было уже нечего. Эйвери, может быть и казалось, что терять уже нечего, а вот его супруга вряд ли бы с ним согласилась.
Если чувства Грейнджер на счет происходящего были, пусть и неопределенными, но в большей степени негативными, то Меланта страдала. Страдала наравне с заключенными Азкабана, пусть и не находилась в окружении стражей тюрьмы. Меланта была своим собственным дементором, ведь, оставшись одна в огромном поместье, изводила себя ужасающими мыслями. Она собственноручно лишала себя всяких надежд на хорошее будущее, ведь если супруга нет подле нее, жизнь бессмысленна.
Лэйт действительно стал смыслом жизни миссис Эйвери. Она была влюблена в супруга до безумия и прощала ему все злодеяния, постоянно оправдывая его. Помимо прочего, благодаря ему, как-никак, на свет появился удивительный человек — Гермиона Грейнджер.
Меланта была мудрой женщиной и понимала, что ничего хорошего в этой жизни ее супруга больше не ждет. Эта мысль угнетала ее до безумия, того жуткого безумия, что послужило ускоренному процессу гниения души Лэйта.
Нити судьбы вновь переплелись в одну, удивительно похожую.
Нарцисса Малфой не отличалась таким буйным характером, как супруга Лэйта. Однако подобно Меланте, она собственноручно убивала себя и собственного сына своими мучениями.
Драко было плевать, что о нем говорят зеваки и любители посплетничать, но вот за состояние матери он очень волновался. Бесспорно, юный Малфой переживал и за Люциуса, но его судьба была уже давно предрешена.
А вот Нарциссу еще можно было спасти.
Жаль только, что единственной возможностью поддержать ее и побыть рядом, были лишь слезливые письма, в которых она, конечно же, зачастую врала о своем состоянии, дабы не расстраивать сына. Семейный колдомедик обнажал всю правду, и каждый раз после небольших писем от него, Драко становилось плохо. Необычайно плохо, ведь миссис Малфой ежедневно становилось лишь хуже, а возможности помочь ей не было.
Ему итак было тяжело прошедшим летом, да и в начале седьмого курса ситуация сложилась не лучшим образом.
Репутация Малфоев слишком уж пострадала, и Драко было тяжело привыкнуть к постоянным взглядам, направленным на него. Все эти обсуждения подпитывали мысли Малфоя о том, что он всего лишь подлый трус. Со стороны могло показаться, будто бы Драко упивался собственной ничтожностью, ведь он не смог сделать даже то единственное задание, порученное ему Лордом.
Однако на деле же, негатив, который с каждым днем все больше и больше копился внутри еще такой юной, но уже настолько испорченной души, грозился вырваться наружу.
Кто знает, что именно спасло Драко, да и всех окружающих от ужасающих выбросов магии, приступов гнева и ненависти ко всему живому и неживому. Но, Блейз Забини и Теодор Нотт, оказавшиеся в подобном, не самом приятном положении, с гордостью могли заявить, что оказали Малфою неоценимую поддержку.
Сам Драко, конечно же, всегда отшучивался, а порою и огрызался на друзей, ведь он был таковым по своей натуре. Да и в целом, бытует мнение, что на факультете слизерина друзей быть не может. Но в глубине души Драко был очень благодарен им. Просто в семье Малфоев нежность, трепетность и выражение любви всегда были под запретом, и Драко не мог иначе.
***
После того, как Гермиона вполне заслуженно считалась главной героиней войны, она замечала, как люди перешептываются за спиной и метают в ее сторону различного рода взгляды. Однако зачастую все разговоры были направлены на восхваление ее магических способностей, а глаза учеников Хогвартса горели восхищением. Волшебницу это смущало. Хотелось убежать от пронзительных глаз и разговоров подальше, потому как последнее, чего Гермиона хотела добиться, это слава. Грейнджер считала, что все происходящее — одно из худшего, что могло с ней случиться. Однако сегодняшний день доказал обратное. Пусть лучше зеваки восхваляют ее, чем осуждают за то, что от нее не зависело. Родителей ведь не выбирают, да и в воспитании самой волшебницы, Эйвери принимал лишь «видимость» участия. Неужели кому-то в голову правда могла прийти мысль о том, что Гермиона обязательно будет такой же, как ее отец? Все, за что она сражалась и боролась, вся та репутация, которую Гермиона по крупицам выстраивала на протяжении всего обучения, все рухнуло в одночасье. Волшебнице казалось, что теперь на ней клеймо, подобно метке Пожирателей. Задуматься о том, что юным ученикам всего лишь нужен новый повод для обсуждения, и о Гермионе все забудут, как бы грустно не звучало, Грейнджер не приходилось. Казалось, будто теперь Гермиона действительно возненавидела отца, ведь своими действиями он сломал ей жизнь. Грейнджер даже не задумывалась о том, чтобы переосмыслить свои чувства по отношению к волшебнику. Поступок Эйвери доказал, что заключение в Азкабан положительно не повлияло на Эйвери младшего, с какой тогда стати Гермиона должна лелеять надежды на светлое будущее и взаимную любовь? В сопровождении гнетущих и устрашающих мыслей Грейнджер провалилась в тревожный сон. Тревожным он был не только из-за тяжелого дня, но и из-за навязчивого ощущения присутствия. Будучи спящей, Гермиона все еще всеми фибрами души и телом чувствовала, будто находится в своей спальне не одна. Учитывая то, что башню старост она делила с Малфоем, вполне возможно, что это были всего лишь его проделки. Однако интуиция подсказывала, что Драко сейчас не до Грейнджер. Интуиция не обманывала волшебницу, ведь как-никак, она была дочерью Пожирателя смерти, который совершил непростительную ошибку. Пожиратели, оставшиеся на свободе, конечно же, не упустили бы такого шикарного шанса отомстить Эйвери младшему за все его грехи. Перед сном Гермиона успела обдумать и это, но она утешила себя мыслью о том, что мстить Лэйту через его дочь — глупая затея. А приспешники Лорда не были глупыми людьми.***
Оглушительный крик, который, вероятно, разнесся по всей башне, разбудил Гермиону. Каково же было ее удивление, когда Грейнджер осознала, что кричала именно она. Все внутренности резко скрутило в тугой узел, в голове и мыслях не было ничего, кроме пугающего смеха. Казалось, будто ее перепонки сейчас лопнут от этого тошнотворного звука, пронзающего насквозь. Волшебнице думалось, будто бы она металась из стороны в сторону, но на деле это была ее душа. Словно бы тело Грейнджер все еще принадлежало ей, а та самая душа так и норовила вырваться наружу. За свою жизнь Гермиона ни разу не испытывала на себе поцелуй дементора, но все происходящее было в разы хуже. Подобно ему, все светлые чувства и эмоции покинули девушку, оставив за собой лишь необъятную дыру и туман в голове, мешающий адекватно и разумно мыслить. Да и в целом, создавалось впечатление, словно сознание Грейнджер находилось во власти другого человека. Отсюда и следовал непрекращающийся смех, сводивший с ума. Ужасающие спазмы пронзали тело девушки один за другим, принося невыносимую, адскую боль. Крики постепенно сходили на нет, потому как еще немного, и Гермиона бы попросту сорвала голос. Однако разум все еще находился во власти другого человека, не позволяя предпринять хоть какие-то попытки воспротивиться происходящему. Драко так и застыл на пороге комнаты. Он стоял за дверью какое-то время, решаясь, касается ли его вообще вся эта ситуация, но когда понял, что крики и стенания девушки не прекращаются, ворвался в спальню. Испуганный, затравленный, молящий о помощи, но при этом туманный взгляд Грейнджер встретился с холодным океаном. Тогда Малфой понял, что попытки по спасению героини войны все-таки стоило бы предпринять, и быстро оказался возле кровати Гермионы. Задвинув всех своих внутренних демонов на задворки сознания, он трясущимися руками обхватил лицо волшебницы, взывая посмотреть на него и прийти в себя. Пожиратель, все это время находившийся в комнате и огорченный тем, что его прервали, покинул помещение. Гермиона начала приходить в себя.
