По ту сторону

— Чухоблох! Чилим одноногий! Бармалюга! Пиндыр! Мацепурик с дюшесом!.. — Так, — Жилин наконец отрывается от просмотра документов, а Катамаранову только это и нужно было. — Легаш, вып-пускай уш-ше, — просит он, припав ещё теснее к прутьям решётки, за которой стоял. Отросшая грязная чёлка закрывает один глаз и часть непонятно откуда взявшегося шрама на щеке. — Ну… что же это? Куда же это? Ты на ночь глядя… зачем это? Ты давай без всякого этого со всяким тем… ладно? Сиди уж, — машет рукой полковник, переводя взгляд на разорванную в нескольких местах майку Катамаранова. — Незачем тебе по ночам по болотам шляться: всех усатых ночниц распугал. Как же охотники… на кого же охотники охотиться будут? На тебя, что ли?.. Катамаранов издаёт нечленораздельный звук: то ли отплёвывается, то ли всхлипывает. — Пус-сти! Я с-случайно… Т-тебя искал… провалился… — Меня искал, голубчик? Как же… что же? Скипидар ты искал. Меня-то что? Меня искать не надо. Я же не подосиновик! — после этих слов полковник молчит несколько секунд, давая Игорю время на осознание шутки, но тот продолжает мрачно прожигать блюстителя порядка единственным видящим глазом. Губы Жилина кривятся: — Ху… ху… ху… — «заливается» смехом он, для пущего веселья постукивая ладонью по столу. — Искать подосиновики! Понятно? Подосиновички, грибы. — Не смешно, — бурчит Катамаранов, проводя ладонью под носом и отворачиваясь. На самом деле смешно. Даже очень. Подосиновики! Вот это Жилин закручивает каждый раз. Ему бы в юмористических программах выступать, а он с преступностью борется. С такими, как Игорь Катамаранов. — Ты где майку-то свою изорвал? Опять, небось, по заборам лазил, от собак бегал. Когда-нибудь одна такая Жучка… — Чтоб тебе икалось и одновременно чихать хотелось! — снова не выдерживает заключённый, начиная метаться за решёткой, как тигр в клетке. — Твоим бы языком, Игорь, да осетрину в ресторане резать, — спокойно парирует Жилин. — С этими-то выговорчиками да заворотчиками… кто-то бы на твоём-то месте в тюрьме за них, только за просто так! И всё. Он уже давно привык к подобным перебранкам. Катамаранов, можно сказать, спасал его от пугающе-тихих вечеров в полицейском отделе. Жилин, можно сказать, иногда специально излавливал Игоря: чтобы тот согрелся, протрезвел, пообсох, а заодно и скрасил полковнику вечер — на более длительный срок Катамаранова не хватало — он был вольной птицей. Вольной-подпольной. Запойной такой птицей, подхватившей где-то в лесах бешенство от мёртвого опоссума. — Едрит твою, ангедрит твою, перикиси марганцеву мать! — рычит Катамаранов куда-то вслед уходящему Жилину. — К-куда? Оксид твою медь, — уже не так агрессивно: а вдруг пошёл за подкреплением? Или — ещё хуже — вдруг не вернётся? Хотя — вернётся, куда денется — фуражку на столе оставил, куда он без неё, засмеют. И всё же видеть уходящую спину старого друга как-то неприятно… — Это надо прикладывать к щеке. Любой стороной, — вернувшись, полковник протягивает Игорю ватку, смоченную спиртом. — А… плюнь! Плюнь, Игорь, ну что ты, И-го-рё-шеч-ка? Проглотил, что ли? Совсем ум разом шёл… Жуй волосы эти свои длинные, глину хоть из них повыскребешь, будешь гражданским человеком приличным раз в жизни… Две проглоченные ватки спустя кое-как удалось обработать царапину на щеке и даже наклеить пластырь, который продержался аж пятнадцать минут, а потом прилип на чёлку, да так и остался на ней: Катамаранов не заметил, а Жилин боялся подносить руку близко к зубам Игоря — надо ещё штрафы чем-то выписывать, а левой неудобно. Он пробовал. Время не резиновое, и законный срок, на который можно было задержать Катамаранова, подходил к концу. За это время Жилин кое-как заставил свою бешеную птицу выпить немного воды и съесть бутерброд, который полковник приготовил, вообще-то, для себя: всё-таки ночное дежурство ещё… Знал бы, приготовил и для Игоря тоже, а то он не ест огурцы — плевался и шипел, что Жилин вздумал его отравить. — Не говори ерундой, — укоряюще попытался вразумить его полковник, — ты, голубчик, настолько проспиртован, что заразы тебя стороной сторонятся… Ведя Катамаранова на выход, Жилин по пути надевает на него чью-то забытую куртку, предварительно запихнув в карман пару купюр. Пропьёт, подлец! А что делать? Кожа у Игоря горячая, будто по венам течёт не кровь, а расплавленный свинец: вот она, жажда жизни! — Не мужик, а тёплая шапка сомбреро, — бормочет Катамаранов, у самого выхода начав отбиваться: почуял свободу. Запас ругательств заканчивается, но за Игорем станется: они у него, как горячие пирожки — с пылу с жару. Придумает ещё. — Ты, Игорь, сам попался — я преступников не ищу… делать мне больше нечего. Они сами меня находят: знают, что в милиции люди занятые работают, — объясняет ему Жилин, открывая дверь ключом. У входа полковник надевает Катамаранову каску на голову — здоровее будет. Игорь бьёт по ней рукой, проверяя на прочность, а потом вываливается на улицу и сразу чуть не спотыкается на ступеньках. — Легаш-ш! Р-растудыть тебя в качель. Спишемся, соз-звонимся. Не поймаеш-шь меня больше. Бредёт, прихрамывая, до поворота. Оттуда оборачивается и по-дружески машет рукой, растапливая этим жестом сердце полковника. Правда, машет не совсем в сторону Жилина, но тоже сойдёт. Жилин вначале улыбается, а потом задумчиво прикрывает глаза: птица она, конечно, птица. Вольная. Запойная. Стреляная. С переломанными крыльями.