Побочный эффект

      Живя в амплуа грабителя в омуте полного беззакония, всегда надо помнить, что не становишься всемогущим и любая шальная пуля может обернуться последним выходом на свет. И с дырой между бровей уже не столь важно в какую цену ты себя обозначил и за сколько свою душу продал за нарисованный номинал на бумажке. Сильный бриз вседозволенности смывает начерченные рамки страны, конституции, этики и морали. Это все удаляется, стоило пальцам и спусковому крючку щелкнуть.       Любые приложенные усилия на ограбления всегда являются риском. Например, риском быть убитым, пойманным полицией или вовсе неожиданно погрузиться в экзистенциальный кризис, смотря в запуганные глаза заложника. Без должного риска нет и смелых авантюр, но ограбление национального банка не особо юморная и простая забава, в которой с легкостью можно взять перерыв и выдохнуть полной грудью в переосмыслении.       Может, это все и не имеет никакого смысла — задумываться над собой, но вот судить других — то еще удовольствие.       Отсутствие сопереживания, жалости, холодное безразличие и строгая чопорность джентльмена — вся сущность Берлина, его первое и второе имя, конкретное изящество под кожей. Только, одна проблема — хорошие джентльмены не грабят банки и не держат людей в страхе заложника. Он себя слишком хорошо знает, может сам себя предугадать. И понять Берлина можно только одним самым хитрым способом — вывести его из душевного равновесия настолько тактично, что даже он сам этого не понял.       Токио же полная противоположность натуре Берлина: агрессивная вспыльчивость, живая экспрессия и запущенный темперамент холерика, и пожизненная вражда с самоконтролем. Вечные ее взгляды исподлобья с вызовом, безумный смех и отмороженность. Токио без особых проблем оближет острие катаны в доказательство, что ничем не отличается от бомбы замедленного действия и сбоя в программе.       Смотря на весь невообразимый спектр разногласий между ними, противоположностей и враждебности, объединяет их лишь одна деталь — амбициозность. Ни один человек на Земле не откажется от возможности иметь больше, чем может поместиться на открытой ладони. И ни одному из них не понравится чья-то незамысловатая воля испортить план ограбления. Даже если это будет собственный напарник, с которым делишь диван для сна. Или же амбиции, направленные друг на друга.       И Берлин не из тех, кто прощает ошибки. Он не из тех, кто дает поблажки даже коллегам по цеху и не позволит проявиться героизму, где его не ждут.       Берлин злой, как демон девятого круга. Его разбудили истошные крики с главного зала, которые он старательно пытался игнорировать и дальше погрузиться в сон. Он не спал последние сутки и толком не ел, пытаясь быть Юлием Цезарем и выполнять несколько дел одновременно. Как только он потерял ощущение пространства и отключился в легкую дрему, уже наплевав на все, так его вытянули и не позволяют больше спать. Недовольные возгласы, дискуссии, угрозы, женские восклицания.       Когда это не заканчивается уже секунд двадцать, у Берлина полностью улетучивается сонливость и заменяется гневом, теряя терпение, — он проверяет свой магазин и выходит к заложникам. Ему все равно на правила брата, он застрелит первого, кто слишком громко отреагирует на его приход не раздумывая. Спрячет тело под плинтусом и хер кто додумается.       Замечает, что за заложниками следит Денвер и успокаивает бунт, тыкая штурмовой винтовкой пацану в член, угрожая стерилизацией.       Когда за заложниками должен следить не он, вовсе не он, а его обожаемая и презираемая Токио. Видимо, даже Денвер нескончаемо устал и страдает бессонницей: заторможенный взгляд, неуверенные движения и крики.       — Денвер, а где Токио? — в своей незабываемой манере, влезает в перепалку.       Денвер оборачивается на него, приложив раздражителя напоследок прикладом винтовки.       — Попросила заменить ее, пока отошла.       — И как долго ее нет?       — Без понятия. Минут десять от силы.       Берлин еле заметно повел бровью на него, смотря впритык, задавая немой, риторический вопрос. Его сон прервали крики заложников, которые сразу успокоились с его появлением, так теперь еще и Токио ослушалась. Его голова начинает мстить за недостаток сна, он хочет выпустить всю накопленную фрустрацию вместе с рожком пистолета. И, к сожалению, где-то под ухом начинает громко шептаться парень с соседкой у плеча, что-то бормоча про безысходность, тщетность бытия и какие они террористы в красном комбинезоне, привлекая внимание Берлина на себя.       Он смотрит на грязную сальную макушку парня, слышит его нечленораздельную и яркую речь, как пытается втереть свои обреченные и грустные взгляды и надежду спасения отсюда. Берлин теряет полностью свое терпение, что ему вовсе не свойственно: моментально разворачивается к болтуну и достает глок из кобуры и взводит, вынуждая всех заткнуться и напрячь поджилки.       Блондиночка одергивает парня в когтях испуга и апатии, чтобы тот прекратил вести себя так, словно хочет расстрел напалмом. Если бы Берлин должным образом выспался и отдохнул, то последнее, что бы он стал делать, когда заложник нарушает тишину — так это направлять на него пистолет. Как-никак, а планку высокомерия и статности держать надо.       Или стоит продемонстрировать, что бывает, когда не слушаешь лидера банды и уходишь восвояси, отдавая свою задачу другому?       — Хочешь выжить?       Дуло глока смотрит прямо на парня, которому не больше и двадцати лет. Берлину сейчас все равно про свой статус и престиж: ему помешали выспаться. Он без особых угрызений совести застрелит, обвинит в халатности Токио и смоет эту грязь с себя. План простой. Руки не дрожат ни на йоту, потому что смог вогнать в руки нужное лекарство, и парень инстинктивно, в страхе загнанной зайки, отползает назад и умоляет, пока не упирается в братьев по несчастью.       И парень молча удовлетворительно кивает, закрывая лицо руками, чтобы не видеть, как в него выстрелят.       — Прекрасно, послушный мальчик. Тогда, тебе викторина: какой здесь калибр?       Берлин взводит патрон, не поведя и телом.       — Н-нет…       — Что нет? — Берлин еще раз взводит пистолет. Для пущего эффекта. — Вопрос был сформулирован иначе. Тебе припомнить, или сам вспомнишь?       Денвер не понимает, что Берлин творит, и делает к нему шаг вперед, вынуждая его покоситься на него периферийным зрением.       — Берлин, ты в порядке?       — В полном.       — Ты не спал, да?       — Если дрема не считается сном, то да. Но мог бы и лучше, если бы непредвиденные казусы непослушания и слабости духа.       — Опусти дуло. Оно того не стоит. Выпусти пар в другом месте!       Берлин сразу переводит глок на союзника, вздернув подбородок победоносно.       — Денвер… ты же знаешь меня, как никто другой. Я не поощряю, когда меня не слушаются. Особенно ненавижу, когда наша милая подружка Токио думает, что это умно смотаться, наверное, где-то в подсобке трахаясь с Рио, оставив заложников на тебя. Считаю это крайне не по-дружески, не правда ли?       — Берлин… мне не проблема посмотреть за заложниками! — орет Денвер. — Опусти сраный пистолет, пока ты все нахер не испортил!       Берлин что-то вылавливает в его мимике, схожее не то с усталостью, не то потрепанностью.       — Денвер, будь честен: сколько ты не спал?       — Почти сутки.       — И какой тогда с тебя спрос?       — Это девятый калибр, сэр.       Берлин переводит взгляд на паренька, и он от резкого движения жалобно заскулил, словно на него посмотрел не Берлин, а иллюзия сонного паралича. Он опустил дуло вниз по бедру, многозначительно хмыкая на слова. Тот боится его так сильно, что ловит аритмию сердца и сбитое дыхание. Бедный парень.       — Это правильный ответ. Умница.       Резко их нить диалога разрушается ковбойским присвистом, и его высота лязгом бьет по ушам.       — Что за херня здесь творится?!       Парни оборачиваются на большую лестницу и замечают милую Токио, спускающуюся к ним, пропуская ступень через раз.       Берлин сразу же коварно хмурит брови, так, как делают маньяки, когда увидели нужную жертву. Сжимает губы в полоску, пистолет в руке трещит под напором. Заложники замечают его скрытое адское негодование, и догадываются, что пришло время правосудия.       Или своеобразной комбинации кнута и пряника?       — А вот и виновница торжества. Заявилась не запылилась, мм?       — Что ты здесь делаешь?       — Ты требуешь к себе особого внимания, сучка.       — Как ты меня назвал?       — Сучка. Я могу еще раз повторить, если тебя это возбуждает.       Токио среди строк улавливает, что он не спал. Они расстались минут двадцать назад, и, судя по скользкой интонации и большой смысловой нагрузке, он не в настроении.       — Почему ты не на отдыхе?       И тут Берлин знает отчетливо, что ему стоит сделать: привязать ее к батарее чтобы руки онемели, замотать рот и конечности скотчем толстыми слоями, вынудить подумать о своем плохом поведении и не кормить три дня подряд. Чтобы до ее маленького мозга дошло, что Берлин никакой амнистии ей не даст за ужасную безответственность и ядовитый взгляд, пока смотрит на него, изучает и пытается пробраться в его мысли, о чем сейчас же думает. Как она не страшится его, постоянно подходит впритык и всем видом показывает, как ей все равно. Сучка.       Которая его заводит.       И которая сполна получит за недосып.       — Берлин?       Берлин заметно улыбается, медленно прячет глок в кобуру и хватает ее за предплечье.       И никакой конфронтации.       — Денвер, меняйся с Рио и иди спать.       — Ох, ты меня запереть вздумал? — вырывается Токио.       — Нет, поговорить.

***

      Берлин грубо впихивает ее в кабинет губернатора банка, запирая двойную дверь намертво.       — Да что с тобой не так?       — Что я тебе сказал? — голос монотонный, на лице абсолютный нуль. — У тебя плохо с трактовками, восприятием? Какую задачу я тебе сказал выполнять, пока я сплю?       — Следить за заложниками! — перечит. Берлину нравится. — Я отошла на пару гребанных минут! Мне уже поссать нельзя, хочешь сказать?!       — Нельзя. Особенно нельзя ссать пятнадцать минут подряд, Токио.       После этих слов он вновь достает свой любимый и верный глок и направляет на нее. Токио ошалела, что сейчас выстрелит, и сделала шаг назад к письменному столу, смотря озадаченными глазами, но никак не удивленными. Не впервой Берлин доказывает, что сочувствия в нем, как с гуся воды. Казнить Рио? Раз плюнуть. Заставить убить заложницу? Сделайте за него, руки неохота марать.       Токио видит, что Берлин выглядит и уставшим, и загадочным, и в его скользкой полуулыбке она может разглядеть слабый азарт. Просто наслаждается реакцией и знает, что даже слабые зачатки ее полемики заранее обернуты провалом.       — Давай, ну же, нажми на курок. Меньше хлопот будет, а трупом можешь людей запугивать и контролировать.       — Интересное предложение, возьму на заметку.       Берлин без прикрас и преувеличений хочет спать. А еще горячий душ, настоящий вкусный пломбир, свои дорогие строгие костюмы и чистый, свежий, горный ветерок. Его причуды крайне просты, но не все он готов показать.       Может, Токио как раз та муза, которая сможет до конца позволить Берлину переступить еще один порог хаоса? По-честному говоря, нет.       Он делает равномерные шаги на нее, настигает маньяком и заставляет Токио врезаться бедрами в деревянный темный стол, задевая какие-то документы. Дневной свет падает на его лицо, придает ровный цвет, и она маломысляще считывает ту икону, за которой все и стоит.       Но понимает, что игра Берлина стоит своих свеч.       Он становится рядом, задевает носком обуви ее обувь, и приближает дуло пистолета ей под подбородок.       — Подберешь неправильный угол — и я выживу, Берлин.       — Токио, учишь меня как наказать непослушную напарницу? — шепчет он, лукаво улыбаясь. — По крайней мере, если я того захочу, могу оставить тебя инвалидом на всю жизнь. Но, мне кажется, жизненных уроков тебе еще перепадет, ведь ты плохо понимаешь принципы ограбления. Как долго ты находишься в своей норе, не смотря в лицо яви?       Берлин не боится смотреть ей в темно-карие глаза, как самое густое болото. Там бесятся черти, подводят Токио до греха или того хуже. Берлин знает, что зрительный контакт — лучшее решение, чтобы собеседник понял, что ты всецело слушаешь его и принадлежишь ему.       Взгляд говорит о многом, если не обо всем сразу. Токио фирменно тянет свое лицо ближе к лицу Берлина, смотря самым паскудным взглядом в радужки.       — Ты меня не запугаешь, милый мой Берлин. Докажи строгость своих правил, от которых мало что осталось.       Берлину смешно. Ему смешно.       Он в кураже спускает пистолет с подбородка к вырезу комбинезона, сопровождая дуло взглядом. От слегка прохладной пластмассы Токио нервно вздохнула, шея заметно напряглась, и Берлин опустил еще ниже по черной молнии, один бугорок за другим с характерным постукивающим звуком. От перенасыщения ожиданий и нервозности Токио впивается ногтями за край стола, чтобы выгнуться дугой и позволить Берлину спуститься еще ниже, к самому гульфику. Но он остановился на уровне пупка, дуло слегка покосилось, и поднимает молчаливый взгляд вновь на ее полное нетерпеливого предвкушения личико.       — Говоришь, правила ограбления напомнить? — высокомерно поднял подбородок. — Или, может, обычную солидарность?       И тут глок резко скользит вниз к гульфику, и Берлин чувствует трусики и их тугую резинку. Пистолет скользит по гладкой ткани, а девятый калибр трещит в магазине, незамысловато дрожа в тесноте. Да не в обиде.       И когда он понял, что Токио не против всего этого цирка, в нем затанцевали ламбаду черти. И успокаивать он их не вздумает. Его черти слаще меда и капризней малолетних детей.       — Токио, твоя задача была так же проста, как и могильный камень — выполнять то, что говорит лидер, — он наклоняется еще ближе, и только собственные руки Токио не дают ей упасть на стол. — Следить за заложниками и дать мне отдохнуть.       Очерчивает концом пистолета линию ее трусов, гуляя по выпирающим тазобедренным косточкам. Токио смогла заглушить стон, но это не осталось без внимания Берлина.       — Кажется, я была очень непослушной. И поступила крайне безобразно и некрасиво, скидывая все на нашего Денвера. Я была очень плохой. Не поможешь мне с усвоением информации?       — А я ведь всегда думал, что ты умнее.       Подключает свою вторую руку, про которую Токио забыла, и вовсе неожиданно для нее давит ей в грудь и вынуждает упасть спиной на стол грубо, жестко, цинично. Разошелся по кабинету удар лопаток об дерево. И под давлением авторитета Берлина раздвигает ноги, послушно и нерасторопно, позволяя ему притиснуться максимально интимно. Токио выставляет позади себя для опоры локти и наблюдает, как Берлин растягивает удовольствие десерта и спускает дуло к ее заветному месту, которое во всю уже жаждет к себе трепетной заботы.       Легкие выпускают судорожно из нее последний кислород, и Берлин видит, как ее грудь надрывно вздымается каждые три секунды. Он прикладывает ладонь к ее выпирающим ключицам, замечая в опьянелых глазах отражение солнца. Окна не зашторены и Берлин надеется, что сможет доставить усладу снайперам.       Коснувшись киски оружием, она невольно застонала сквозь губы. Берлин сразу понял, что делает все правильно.       — А кто-то у нас падок на прелюдии, да? — сатирически глумится он.       Он очерчивает пистолетом половые губы, заводится сильнее, чувствуя в воздухе спертость и эфемерное, неистовое желание ощутить всего его.       И Токио хитро улыбается, освобождая одну руку.       — Думаю, тебе стоит показать, что такое настоящие прелюдии.       Она приподнимается и расстегивает комбинезон до пупка, оголяя грудь и темный бюстгальтер. Заигрывает с собачкой, пластиковая застежка цокает. Берлин не мешает ей, а только наблюдает за ее разношерстными эмоциями, как уличные коты. Она под ним и ее ноги обхватывают его, и Берлин ничего не видит в этом языке жестов: только молчаливое желание и очевидное возбуждение.       Берлин застывает взглядом на худом и впалом животике, разглядывая слегка заметные ребра и впадину. Токио сразу приступает делать круговые движения бедрами, имитировать поступательными движениями секс, тихо постанывая и закидывая голову к потолку.       Когда она правильно задевает его возбуждение под комбинезоном, он не сдерживается и перекладывает руку с ключиц на шею, поглаживая большим пальцем сонную артерию.       Берлин ставит глок на предохранитель и скидывает его на большой палец под спусковой крючок, и касается пальцами клитора через комбинезон, наизусть зная женскую физиологию. Нащупывает половые губы и водит вверх-вниз, натягивая ткань, заставляя трусики впитывать влагу каждый раз, когда Берлин особо сильно придавливает и растягивает. Он смотрит на ее радостное возбуждение, как она полностью отвечает, ни на миг не останавливаясь. Кто-то уже неплохо намок, однако.       Берлин в садистском удовольствии не собирается на этом заканчивать. Это не тот случай, когда зашел, вышел, ушел: он еще сильнее прижимает ткань комбинезона к трусам, играется с ее киской как захочет, улавливая каждый недосказанный стон и выдох в свои уста, как бабочек в сачок; как она закусывает до боли губу, отпускает, закидывает голову к потолку и отмахивает волосы, прижимая Берлина еще ближе. Берлин большим пальцем придавливает на лобковую кость, а остальными давит в промежность, как того позволяет плотность одежды.       Его лицо ничего не показывает, как у мима: все лицо скрыто под толстыми слоями белого грима, на глазах линзы, а губы постоянно в одном положении. Даже не прочитать, что он именно собирается с ней сделать.       — Берлин…       Берлин откидывает пистолет на небольшое бархатное красное кресло позади себя. Он собирается ее хорошенько трахнуть и вправить мозги до хныканья, но не настолько уж и доверяет ей, чтобы класть пистолет на стол.       — Быстрее. Берлин, быстрее!       Он не слушается ее, — еще бы он ее послушал: он сдавливает шею, но несильно.       — Расслабься.       Токио расслабляется как может и уже горит изнутри от этих пыток. Медленные движения пальцев изводят из нее последние соки и силу духа, поднимая все до больной точки несдержанности и двигается в ответ более активно, чтобы Берлин стимулировал особо чувствительные точки глубже и лучше. Задевая ее уже возбужденный бугорок через ткань, чувствуя все уже слишком хорошо, склоняется над ней под стать грозовой тучей, смотря на ее милейшее и красноватое личико. И резко останавливается, улавливая, что делает все настолько ровно и грациозно, что почти что довел ее до оргазма.       Когда Берлин остановился, она полностью потеряла накатывающуюся волну оргазма и подозрительно сжалась в его руку ногтями, и слышит в ответ только издевательский смешок.       — Ох, не думал, что у тебя такие проблемы с доверием.       Органы и неодолимое желание рвется наружу, что-то неистребимое бьется в ней, и она тянется к нему игнорируя руку в попытке поцеловать. Ей почти это удалось, ведь реакция Берлина слегка заторможена, но ему удается отвергнуть поцелуй и не дать прикоснуться губами.       Она еще раз отчаянно тянется, но он обратно возвращает ее лопатки на стол. Не-а, подруга. С ним эти фокусы не прокатывают.       — Милая, я же не целуюсь на первом свидании. Я немного консервативен в этом плане. Как же стыдно признаться!       — Тогда не мучай меня, а просто трахни, как ты умеешь это делать!       — Я слишком уж устал, чтобы делать все за двоих. Прояви сама инициативу, я буду так благодарен, ты себе даже не представляешь!       — Тогда закончи то, что начал, — она вновь делает круги бедрами, чувствуя, что у Берлина там все стоит, и решает его не то раззадорить, не то взбесить: — Жалкая калека.       Это отвесило раздутому эго Берлина размашистую пощечину, прям хорошую, отцовскую. Еще и в придачу смачно плюнули. Берлин наигранно-оскорбленно дуется, и думает, что время наказания за проступок: спускает собачку до ее трусиков, замечая, что они нежно-розовые, прям девчачьи. Мысленно он, безусловно, не хило удивился, что это не черный и не кружева, но не позволил себе отвлечься на разглядывание ее невинных трусиков и пустился во все тяжкие, смачивая два пальца слюной и углубился, чувствуя легкую небритость и что она до психопатии сочится влагой.       Токио зажмуривает глаза, зажимает силой ногти в комбинезон на руке Берлина и только он защищает его от боли и царапин. Он аккуратно притронулся к ней, нашел мокрый комок нервов, и она в наслаждении зашипела и ушла в негу стонов. Спускает теплые пальцы еще ниже, и ниже, и ниже, искренне удивляясь, что ему и ничего фантазировать не пришлось, чтобы она уже умоляла и скулила, чтобы ее отборно трахнули. Недолго думая, он пропускает в нее один палец, начиная размеренно двигать и слушать каждый раз томные влажные шлепки, чувствовать нежные и гладкие стенки с интересом наблюдая, как ей это все без притворства нравится. Ей нравится его пассивно-агрессивное поведение.       Когда он из собственного эгоцентричного утешения входит пальцем по все фаланги, Токио в прострации заерзала и не сдерживает напора, давая намек, что нужно ускориться.       — Быстрее… давай уже!       — Нет.       — Срань Господня… быстрее!       — Если попросишь вежливо, может быть, я подумаю.       — Че-е-е-рт.       Она закусывает губы, когда он приступает растягивать ее по сторонам задевая ногтями стенки, поглаживать их, делать внутри круговые движения и смазывая снаружи. Он двигается быстрее, а ее рвет на части от переполненности чувств, невыразимой жажды и плотской похоти. Средний палец Берлина чертовски хорош, и рука смыкается на шее, зная, что все в этой комнате получают равное удовольствие.       Берлин ничего сверхъестественного не делает, чтобы она ерзала и стонала как не в себя, но он это преподносит так, что от незамысловатых манипуляций любая девушка будет доведена до мольбы. И Токио не выделяется средь массы.       Берлин касается ее клитора, и она вновь стонет и судорожно двигается, и он вовсю чувствует ее сокращения мышц, быстрый пульс и глотки кислорода. Контроль, нескончаемая власть, животное доминирование и показ своих прав — это так легко, стоит только правильные слова подобрать, и человек уже в западне.       — Умоляю, Берлин.       — Умоляю что?       — Трахни меня. Господи, сделай это уже. Просто трахни меня, молю.       — Неправильный ответ.       И он запускает в нее второй палец, окуная его в вязкую смазку, благодаря которой вся ладонь Берлина уже мокрая и липкая, и приступает растягивать еще сильнее ее на все готовые стеночки. Смеется с выражений ее лица: волосы падают на глаза, рот не закрывается, а глаза от ласковых пальцев уходят за веки. Токио настолько легко можно довести до апогея наслаждения?       Сжимая ее горло, придавливая пальцами сонную артерию, принимается безотвязно трахать ее пальцами. По сути, как она и просила: хлесткие шлепки по бедрам ладонью, гуляя по шелковым стенкам без препятствий и недовольных претензий. Звуки кожи об кожу эхом бродили от кабинета до барабанных перепонок, и промокшая ластовица трусов прижимает руку Берлина, когда делает особо глубокие фрикции в ее нутро: два медленных, три быстрых.       Не стыдится ублажать ее лишь двумя, наклоняясь к лицу все ближе и полностью игнорируя личное пространство, которое давно уже нарушено. Ее рваное дыхание и жалкие мольбы усиливают в нем все возможное. Пенетрация становится невыносимой, когда Берлин задал частую амплитуду и разогрел ее промежность. Он говорит одно, а делает совсем другое.       Она откидывает голову назад, жмурится и в насыщенности резко хватает его за воротник, вцепившись ногтями намертво, не позволяя ему отстраниться ни за какие деньги. Он поддается игриво ее порыву, приближается ближе, чувствует легкий аромат пота, жара, секса, и сокращение мышц в лоно подсказало ему, что она на грани.       И вновь останавливается резко, словно ничего не предвещало беды, не позволив ей кончить. Вытаскивает руку из ее трусов, которые придется сменить.       Небрежно стряхивает руку и протирает об ее ляжку демонстративно, чтобы не расслаблялась и не подумала, что это что-то больше, чем просто секс двух людей. Убирает руку с шеи, позволяя ей сполна надышаться сладким кислородом. Он поистине становится важным, стоило только ограничить подачу на промежуток времени.       Токио инстинктивно хватается за шею, садится на стол и смотрит на Берлина. У него выражение лица, схожее с бетонной стеной, — такое же пустое, ничего не говорящее, но за ней что-то обязательно прячется.       — Умоляй меня еще, скули, мне это так нравится, — усмешка искажает его лицо. — А то я чувствую себя одиноким в омуте твоих стонов.       Токио не собирается больше мучить себя и засовывает руку в трусики, чтобы самой себя довести до услады. Она хочет все и сразу.       Берлин вольности не разделяет. Перехватывает ее руки, прижимается ближе, и она чувствует его болезненную выдержку. Удивительно. Он страдает от тяжкого стояка, но умудряется держать себя под полным контролем. Никак не позволяет себе разбежаться.       — Какой же ты эгоист, Берлин. Гореть тебе в аду.       — Мы и там встретимся, не переживай.       Берлин отходит от нее, с откровенной брезгливостью встряхивает руку и поправляет воротник с портупеями. Заботясь о своем внешнем виде после жесткого траха пальцами, не заметил, как Токио резко подорвалась с места и пихнула его всей силой в бархатное кресло. Пистолет вонзился ему в бедро, но как же прекрасно, что он поставил его на предохранитель.       Берлин убирает пистолет из-под задницы в прорезь подлокотника и подушки, не отводя взгляд с раздевания Токио: медленно заигрывает, в конце нагло отбрасывает красный комбинезон и садится на колени Берлина. Любой другой бы уже из кожи вон бы вылез, чтобы ее трахнуть во все пихательные до контузии, но Берлин ледяной, бесстрастный, невозмутимый даже в безотказном сексе. Его кровь холодная, а сердце никогда не сможет утереть нос мозгу.       — Раз ты не выспался, то не трать свои оставшиеся силы. Любишь извинения в постели?       — Это соблазн или твой тупой каламбур?       — Забота.       Токио расстегивает его комбинезон и приспускает его с плеч, показывая наружу только светло-серую майку и заползает ему в трусы, чувствуя крепкий стояк. Достает его, смачно слюнявит пальцы, делает пару ласкательных движений и садится грубо и жестко, моментально пропуская в лоно. И застонала так громко, что ее можно было услышать через этаж. Пыхтя, закрывает себе насильно рот и откидывается второй рукой на колено Берлина для устойчивости.       Берлин чуть не родил от неожиданного толчка во влажную Токио. Растянутая, гостеприимная, сладкая. От тесноты и влажности гортанно замычал, хватая ее оголенное бедро и сжимает остаточными силами. Розовые трусики слегка подвинуты в сторону, а Токио приступает двигаться на нем вверх-вниз, не жалея ни себя, и уж тем более Берлина.       Он большее для нее делать не собирается, — это последнее, что он захочет делать для кого-то априори — угождать во имя чужого экстаза. Она скачет на нем, сжимает болезненно его колено, и он пододвигается вперед в пояснице, ссутулившись. Токио загоняет в себя по самые не хочу, а мозг курьерской доставкой подкидывает ей гормоны счастья, удовольствия и полной амнезии. Ее волосы бьются об уши и воздух, но иногда останавливается на пять секунд, чтобы вернуть ноги на небольшие островки кресла между подушкой и бедром Берлина и не может сдерживать стоны. Она извивается змеей на раскаленной сковороде, все на ее милом личике написано, когда он только помогает ей, удерживая за бедра. Его взгляд, как яд — и раз на раз не приходится, чтобы Токио утонула в этом апатическом, бесчувственном нраве. Кажется, для их первого секса Берлин зарекомендовал себя… бревном.       Но стоило ей ногой опять соскользнуть с бархата и прервать монотонную амплитуду движений в свою киску, как Берлин не выдерживает и упрямо хватает ее за черные волосы на затылке, насильно притягивая к лицу ближе, оголяя упругую кожу шеи. Токио переставляет в качестве опоры руки на подлокотники, чувствуя его обжигающее дыхание и бешеную, почти животную, энергетику. Он играет с ней в русскую рулетку и проверяет ее, как отреагирует на ту или иную пулю. И каждая такая пуля, которая вылетела из барабана — внезапная прихоть Берлина.       — Ненасытный злой Берлин, — она хочет посмотреть на его лицо в ловушке возбуждения слегка поведя головой, но тот пресекает ее попытки и сжимает крашенные корни. — Любишь, когда любая мелочь под твоим бдительным контролем?       Его зверь внутри говорит ему завладеть ею, лишить ее права голоса, уничтожить ее личность в пух и прах, привязать желания на поводок и таскать за собой в знак унижения. Потому что этот секс настолько горяч, интенсивен и энергичен, что для него — кто не спал сутки — это сравнимо с марафоном вокруг города для ботана, у которого мышечная недостаточность. Конечно, он сейчас не выглядит как дохляк или очень сонный дохляк, но все проявляется со временем.       — Я просто очень не люблю, когда меня не слушают.       В качестве наказания впивается ногтями и притягивает к себе ближе, и Токио вновь приступила двигаться на нем, даруя себе чувство заполненности.       Удача повернулась к ней лицом. Потому что она подловила его в пылкий, требовательный поцелуй.       Берлин не отвечает. Позволяет ей гулять в его рту, изучать такую интересную территорию и не понимать, что он не отвечает. Он будто поник или остекленел, терпя ее вязкие движения языка и эту непонятную страсть в поцелуй. В любом сексе можно обойтись без поцелуя и это не конец света.       В конечном итоге, отвечает на страстный поцелуй и притягивает за волосы впритык. Целуется с ней развязно и влажно только из одной причины — не оставить девушку с комплексом неполноценности и мало ли сделала что не так. Токио останавливается, насаживается на член до конца и просто двигает по кругу бедрами, заползая пальцами в волосы Берлина от затяжного и пламенного поцелуя. Она стонет ему в уста, скулит и мычит, перемешивает слюни, и Берлина это выводит из ума.       В поцелуе он не находит ничего, что связано с любовью или привязанностью: неуемная похоть, коварная измена, больное вожделение. Токио — его головная боль, сильное похмелье наутро, сучий и бесящийся дьявол, бегающий по кругу за своим острым хвостом, от которого не избавиться без помощи топора. Токио совсем не та, что он ищет в женщинах. В ней неистовый огонь, взбешенный пожар, пожирающий все на своем пути, но она не та, что он ищет. Это не то место, где стоит искать что-то большее, что граничит с любовью.       Закрыв глаза в поцелуе, она танцует с его языком танго и он касается ее горячего клитора и доводит ее до пронзительного оргазма, наполняя ее тело новой энергией и она не разлучает поцелуй, крича звуки любви ему в губы.       Ему даже стараться и извращаться не пришлось, чтобы она нервно задышала и умоляла о большем.       — Сейчас.       Токио молниеносно и с большим трудом слезла с него, спускаясь на колени. Язык и ноги ватные после прекрасных и правильных движений Берлина, а внутри все еще гуляет жестко фантом члена.       Никого грамма эмоции или даже видимой ажитации. Берлин наизусть знает язык тела и мимики, чтобы Токио без слов и раздумий смогла уловить то, что только он посчитает нужным.       Она кладет руку на бедро, второй сжимает член у основания и берет в рот, приступая работать языком по длине в страсти довести Берлина до самого деструктивного и мощного оргазма в его жизни. Гуляет юрким язычком, задевает особо главные места, делает вакуум, добавляет побольше слюней и извращенного взгляда исподлобья. Как жаль, ведь она не в курсе, что такие вызывающие взгляды на Берлина не работали и не работают.       Берлин сжимает ее волосы и задерживает в постыдном положении пять секунд, пока не изливает в ее душный рот все до капли, только томно гортанно впервые за секс застонав от приторности оргазма. Организм выплеснул в горло Токио весь накопившейся стресс. К замку Токио Берлин слишком уж шустро нашел ключ. И это не самый лучший оргазм, который испытал.       Она выпускает член изо рта только когда Берлин позволил. Отстраняется от него, собирает всю последнюю сперму с каждого уголка рта — язык, зубы, десна, — перемешивает со слюной и смачно сплевывает все на роскошный ковер губернатора. Берлин немного расстроился, самую малость. Какое невежество. Видимо, ковру химчистка не скоро грозит.       И именно сейчас, когда Токио смотрит на него сидя на коленях на полу, его мышцы сдают оружия. Он полностью удовлетворенный и самодовольный.       Специально сплевывает под кресло и протирает влажные губы от поцелуя рукавом, чтобы услышать ее злое дыхание и частично снимает с себя отвратительный ее вкус. Приводит себя в порядок, застегнув комбинезон. Она не отводит с него взгляд, ждет приказ, сложив руки на колени. Оргазм даровал Берлину легкость, безмятежность и утрату. А ещё в качестве подарка усталость, невыносимую сонливость, рассеянность и отвращение к напарнице.       Изучает ее, будто видит впервые и почему ты у меня все еще между ног?       — Чао, Токио. Дверь сбоку.       — Кажется, ты не всегда любезен с девушками.       — Только не говори, что ты привязалась.       — Много чести.       Берлин ничего не отвечает на ее тупую колкость, вздернув устало высокомерно бровью. Токио встает с места и приступает одеваться, специально нагибаясь к нему раком, чтобы он увидел отчетливое позорное мокрое пятно. Это бы придало второе дыхание Берлину, но он ни звука не издал и даже бровью не повел, насколько ему посрать на происходящее и что этот секс был обычной перегрузкой разума и тела.       Она повернулась к нему, смотрит сверху, демонстративно протирая уголки губ пальцами, как любезная миледи с дорогого фуршета или эскорт услуг. Возможно, Токио стоила его времени и сил. Но это под жирным вопросом.       Берлин молча сидит с разведенными ногами, подпирает сонливо голову пальцами и Токио стреляет взглядами через темные густые ресницы, и они оба все еще отходят после оргазма. Упоение и естественное наслаждение не покидает их. Кажется, Берлин смертельно хочет спать.       — Мы повторим это. И это не вопрос.       Берлин дорожит своей репутацией. Ему нерентабельно слышать из-за углов, что он на досуге потрахивает неуравновешенную напарницу.       Поэтому удалит это в зародыше:       — Искренне в этом сомневаюсь. Первый раз на то и первый, что он запоминается навсегда. Потом приедается. Как музыкальная пластинка, которую крутишь день изо дня. Понимаешь, да?       — Твой сонный вид говорит об обратном. Я вижу, что тебе это чересчур понравилось.       — А я вижу, что тебе уже пора на выход.       Сказал так, будто кинул ей в лицо перчатку. Хотя, почему будто?       Она смотрит на его брови, в глаза, пытается залезть. Там ничего, что может ей угодить.       Фыркает, последний раз поправляет комбинезон с прической и смело подходит к нему, чтобы снять усталость с лица поцелуем. Берлин в безразличии замечает ее лицо у щеки и резко отстраняется, поворачиваясь, чтобы посмотреть в эти каверзные глаза. Если про нее и говорили, что Токио голыми руками не взять, то с этого момента эти слова не имеют никакого значения.       Она не спешит целовать его. Стоит, смотрит, обмениваются дыханием в унисон.       — Твоя тушь… потекла, Токио.       Его веки полузакрыты, но смогла прочитать это — поцеловать еще раз себя он не позволит даже под дулом пистолета, который спрятал.       Она иронично улыбается во все зубы, выравнивается и уходит к дверям. Открывая замок, она на десерт оборачивается и замечает, что он сопровождает ее только взглядом, взирает, как часовой; его заворожил этот неряшливый и запаханный вид после грубого и громкого секса, и никакая косметика не скроет это удовольствие и сладость. Ее лоб слегка мокрый, у нее неестественно алые губы и растрепанный затылок от его цепких хватов.       Как она неукротимо и безбоязненно целовала его, схожее с отчаянностью скорой кончины момента людской слабости. Как вскрикивала его имя в эйфории, как не боится создавать с ним упорный зрительный контакт. Ее монстры ничем не хуже его монстров.       И Берлин понял, что сдался.       Его глаза предательски закрываются, его страшно клонит в сон. На прощание ничего не говорит, а только разворачивается лицом в тень, чтобы солнце не мешало, и закрывает глаза, складывая руки на животе.       Берлин медленно, но верно, погрузился как по щелчку в дрему, и он выспится на этот раз полностью и с уверенностью.       — Сладких снов, Берлин.