gabrielle

      В комнате давно стало жарко, хотя его собственное тело и тело Сандера кажутся Роббе странно холодными, твёрдыми и сухими; хочется стянуть толстовку, но лень и придётся тогда перестать целоваться. Не очень понимая зачем, Роббе с чмоканьем отстраняется и кладёт голову на подушку рядом с лицом Сандера, не убирая руки с его груди.       — В пятницу у нас отмечаем Рождество, — говорит он как можно тише. — Придёшь? — Как будто это должно помочь, добавляет: — Все придут.       На лице Сандера появляется одно из миллиона знакомых уже задумчиво-серьёзное выражение, он уставляется в потолок, и Роббе заранее знает, каким будет ответ.       — Нет, наверно... не знаю. Мама на стену лезет, хочет, чтоб домой уже явился.       В голове Роббе теснятся, толкаясь, беспокойство, страх и вымотанность, но как будто теперь не в первых рядах сознания, а вместо этого — где-то на фоне, на дальних задворках. Нельзя, не хочется, чтобы они возвращались обратно в авангард. Он больше не позволит. Несколько секунд он молчит.       — Окей. Конечно. Как тебе лучше.       Сандер набирает воздуха в лёгкие и с шумом выдыхает, рука Роббе поднимается и опускается вслед за грудной клеткой.       — Ты... с мамой говорил про меня? Про нас?       — Не успел толком, — тоже через паузу отвечает Сандер. — Не хотелось разговаривать... Всё было так сложно. А ты?       — Папа в курсе. Даже ждал нас с тобой на ужин перед тем как... ну... Мама ещё нет, хочу подождать, пока она оклемается чуть-чуть.       Сандер согласно мычит и вдруг улыбается хитро, косит глаза на Роббе:       — Как думаешь, понравлюсь я ей?       — Она будет в восторге, — тоже улыбаясь, Роббе тянется за очередным поцелуем. Потому что ну как ещё.       Жара дурманом бьёт в голову, даже моргать становится тяжело от слипающихся глаз. Неподвижный ярко-охровый свет полнит комнату такими же неподвижными тенями. Необходимо, жизненно важно лежать сейчас на кровати вдвоём насколько можно долго. За месяцы — может, годы — это теперь единственная мысль в голове. Надо не уснуть сейчас вот так бездарно, уткнувшись носом в его скулу; это время, которое Роббе не может позволить себе расплескать, позволить утечь сквозь щели в хрупкой поверхности упоительного равновесия.       Внезапное движение под рукой и сбоку рушит дереализацию. Сандер выпутывается из объятий, встаёт с кровати настолько резко, насколько позволяет ему его усталость, направляется к окну; Роббе только успевает заметить, что он хмурится, плотно сжимает губы.       — Что случилось? — Роббе садится на кровати, свешивает ноги с того края, который ближе к окну, готовый встать.       Сандер зло и обессиленно глядит перед собой, уперев руки в спинку стула у письменного стола, его лицо теперь светится синим светом уличных фонарей, а затылок и спина контрастно охровые от света комнаты. Сфоткать бы его так, тупо думает Роббе.       — Что, Сандер?       Тот ухмыляется своим мыслям — всё ещё как-то недобро, несочувственно, как будто выслушивает непроходимого идиота. Дышит шумно, неровным голосом произносит:       — Сколько ты ещё больных на голову готов вокруг себя терпеть? — Роббе выдыхает и поднимается с кровати. Синий свет фонарей бьёт прямо по глазам. — Блять. Мама твоя сначала, теперь ещё вот...       Роббе кладёт руку на плечо Сандера, и это почему-то заставляет его бросить фразу на полуслове. Это грубые, дурацкие вещи, и Роббе думал, они это уже прошли.       — Ну, я предпочёл бы вас называть не «больные на голову» всё-таки, — Сандер разворачивается к Роббе, повинуясь неуловимому движению его руки на плече, — а, например, «моя мама»... — туманно смотрит в глаза, — и, как вариант, «мужчина моей мечты».       Уловив иронию и прыснув, Сандер кладёт руки на плечи Роббе:       — Мм. Да что ты. Мне послышалось? Ты это обо мне?       — Больше ты от меня этого никогда не услышишь.       Улыбаются оба, тянутся друг к другу, и всё, кажется, снова хорошо. Больше нет злости, дышат ровно; опять жарко. Сандер тихо просит:       — Скажи ещё раз.       Роббе медлит, отстраняется, чтобы снова посмотреть ему в лицо; держит его за талию и говорит:       — Мужчина моей мечты. Круче, чем Рембрандт. И Магритт. И кто там у вас ещё есть.       Вечер скоро закончится. Смеются; целуются снова.