Записки с вершины холма

[Jean-Yves Thibaudet — Marianelli: End Credits] https://vk.com/audios115755283?q=end%20credits%20pride

ЙОРКШИР. Коттедж «Фейри Тейл» «Уважаемый мистер Драгнил, Я не хотела Вас беспокоить в эти трудные для Вас времена, но мне сложно было удержаться от того, чтобы не написать Вам. С тех пор, как вы покинули Йоркшир, прошло две недели, но мне показалось, что мы не виделись с Вами несколько лет. Надеюсь, Вы хорошо добрались и по пути у Вас не возникло трудностей. Как Вам Лондон? Так ли он чудесен, как нам рассказывала вечерами бабушка Хартфилия? Настолько ли он полон жизни и энергии, насколько тихи и спокойны наши просторы? Я искренне надеюсь, что Вы не так сильно скучаете по этим местам. Мне было бы больно осознавать, что я могла стать причиной Вашей грусти. Знайте, что Ваши неуемная энергия и природный дар достойны сияния столичной жизни, и я нисколько не жалею, что помогла Вам в решении отправиться в этот путь. Однако, хоть я и желала этого, однажды я все же надеюсь увидеть Вас вновь, и молю Господа, чтобы Вы не забыли о Вашей покорной слуге и небольшом поместье, в котором Вам всегда рады.

С уважением и безграничной привязанностью, Люси Хартфилия».

Молодая девушка в последний раз провела по высохшим чернилам на конверте, прежде чем положить его в почтовый ящик. Письмо легло на пыльное дно, и она, в последний раз посмотрев на него, захлопнула крышку. Странная пустота, поселившаяся в ее маленьком теле с отъездом Нацу, накрыла с новой силой. Она сжала на груди руку, так, словно пыталась соединить зияющую рану, но это не помогало. Люси вдохнула, подняв взгляд на раскинувшийся перед ней пейзаж. Июньский воздух заполнил ее легкие, а горящие щеки студил прохладный ветер. Лето в Йоркшире в этом году выдалось на радость солнечным. Люси и не могла вспомнить, когда в последний раз в этих краях солнце так долго властвовало в небе. Ей оставалось лишь надеяться, что погода будет благоволить и дальше, и она сможет, наконец-то закончить пейзаж, который она начала несколькими днями ранее. Ветер на вершине холма был сильнее, чем внизу, и здесь, возле одиноко стоявшего почтового ящика с узорами магнолий, Люси чувствовала себя вольной птицей в свободном полете. Порывы ветра обдували ее волосы, и подол хлопкового платья путался в ногах, а она смотрела на бескрайние просторы вересковых пустошей, освещенных ярким солнцем, и могла представить, как в одночасье взлетит, и, оставив позади себя Йоркшир, отправится прямиком в Лондон, туда, где билось ее сердце. Жаль, что у нее не было крыльев, да и птицей она не была. И оттого ей оставалось лишь вернуться в свой маленький коттедж у берега озера и с замиранием сердца ожидать ответа. «Милая Люси, Я рад получить от тебя письмо так скоро. Не понимаю, отчего твой тон столь официален? Ты держишь на меня обиду? Если да, то напиши мне об этом, потому что сама мысль, что я чем-то мог тебя обидеть, убивает меня. Я скучаю по тебе так, что сложно передать словами. Каждый день я встречаю с твоим образом перед глазами и провожаю его с ним же. Не проходит ни дня, чтобы я не вспоминал запах твоих волос и нежный румянец на твоих щеках каждый раз, как я случайно касался твоей нежной руки (это никогда не было случайностью). В Лондоне пасмурно. Каждый день, смотря на серое небо, я вспоминаю Йоркшир, провожающий меня ярким полуденным солнцем и чистейшим голубым небом. Это такая ирония, Люси. День, когда я покинул тебя, был ярким и погожим, вопреки тому, что гром и молнии в моей душе не хотели меня отпускать. Знаешь, Люси, я думал, что суета столицы отвлечет меня от дум о тебе, но истина оказалась таковой, что даже самое прекрасное место в мире кажется мне пустым без твоей улыбки. Я скучаю по тебе. Так сильно. Прошу, вернись ко мне, душа моя. Без тебя мне здесь одиноко.

Твой Нацу».

Люси прочитала последние строчки, и душа ее наполнилась теплом, и, хоть необъятная тоска съедала ее, его слова вселили надежду. Девушка положила письмо на стол, сев, чтобы тут же написать ответ. Яркие солнечные лучи пронизывали окна, освещая письменный стол. И перед тем, как начать писать, ее взгляд упал на серый шарф, аккуратно сложенный в уголке. Перед глазами предстал образ улыбчивого мальчугана с растрепанными волосами и ссадинами на пальцах от вечных игр, большие сияющие неподдельным озорством глаза и шарф, длинный, достающий до самых пят, но на удивление аккуратный и чистый. Нацу всегда прятал свое лицо в складках шарфа, когда смущался комплиментам бабушки Хартфилии. — Из тебя выйдет знатный красавец, Нацу, — говорила она. Он вложил этот шарф в ее продрогшие пальцы, стоя одной ногой в поезде, который должен был увезти его далеко-далеко. Он прошептал: — Надеюсь, он согреет тебя, пока меня нет. Этот шарф был его сокровищем. Он оберегал его, словно не было ничего ценнее, и причина, почему он так им дорожил… Что-то ударило в окно, и Люси вздрогнула. В комнате она была одна, а коттедж долгие дни никто не посещал. Девушка встала, чтобы проверить причину ее беспокойства, но во дворе никого не было. — Возможно, птицы, — вздохнула она, вернувшись к письму. Воспоминания о далеком детстве навеяли на нее ностальгию. «Здравствуй, дорогой Нацу, Прости, что ввела тебя в заблуждение. Я нисколько не держу на тебя обиды и, будь уверен, никогда не смогу. Это эгоистично с моей стороны, но я чувствую облегчение от того, что разлука тяжела не только для меня. Каждый день, проведенный здесь, кажется мне адом, хоть до этого казался раем. Ты забрал с собой всех ангелов, и в этом месте я больше не чувствую себя собой. Я вспомнила наше детство, когда мы вместе играли в заброшенной церквушке Святого Павла. Ты помнишь, как беззаботны мы были? Казалось, что ты и я, единственные в этом мире, и больше нам никто не был нужен. Я помню, как крепко ты держал мою руку, и именно с тобой я никогда не чувствовала холода. Я все чаще начинаю вспоминать свою бабушку. Она так сильно любила тебя. Каждый божий день она молилась за твое здоровье и причитала, что твой неуемный нрав и бьющая ключом энергия могут довести тебя до беды. Но, думаю, ее молитвы были услышаны, и ангелы сопровождали тебя. И сопровождают и по сей день. В последнее время я чувствую себя запертой, хоть это странно в месте, в котором нет замков. Ты уехал и забрал мое сердце, и, возможно, моя душа тянется за ним. Ты просишь меня приехать, но, я не могу, и ты знаешь почему. Хоть моя душа и рвется к тебе.

Твоя Люси».

Девушка вышла из дома, прихватив с собой томик «Грозового перевала». В последнее время она нашла утешение в потрепанных страницах книги, и это утешение было одной из немногих радостей в нелегкое для нее время. Коттедж «Фейри Тейл» был небольшим строением в традиционном английском стиле, с покатой крышей и увитыми лианами стенами, мхом на камне и пышной растительностью, окружающей его подобно крепости. Люси любила это место всем своим сердцем. Здесь, казалось, ее душа находила покой, которого ей так не доставало. Коттедж находился меж двух холмов, возле берега озера, в котором они с Нацу часто мочили ноги и наслаждались видами, тихим шепотом делясь самым сокровенным. Они лежали на траве, смотря на небо и придумывая, на что были похожи облака. Они собирали цветы и плели венки, гуляли меж деревьев и кротко держались за руки, пока никто не видел. Люси устало вздохнула, обернувшись. Она отошла на достаточное расстояние от коттеджа, чтобы сейчас он казался небольшим островком зелени средь зарослей вереска. Люси осмотрела бескрайние просторы пустоши, простирающейся до самого горизонта. Где-то там, далеко, ярким блеском выделялась маленькая точка. Люси знала, что это была крыша станции, с которой уходили поезда. Она была настолько далеко, что отсюда было почти и не видно. Только точка, вид которой поселял в ее сердце тревогу. Девушка продолжила свой путь, к самой вершине холма, где стоял почтовый ящик, покрытый мхом и зарослями, а также раскидистое древо плакучей ивы, под тенью которой она хотела поскорее укрыться и, наконец, окунуться в перипетии отношений семейства Эрншо. Но сначала она открыла почтовый ящик, чтобы положить туда письмо, надеясь, что ответ прибудет как можно быстрее. «Здравствуй, милая Люси, Твое письмо скрасило мои серые будни. В последнее время я все чаще впадаю в апатию. Я знаю, что это неправильно, и мне нужно взять себя в руки, но иногда, когда я смотрю на твой портрет, что-то обрывается во мне, и все чаще думаю, что… Может, мне стоит к тебе вернуться? Удивительно, как всего один человек может заменить тебе весь мир. Ты для меня этот человек, Люси, и всегда была только ты. Лишь твое лицо, лишь то, что ты для меня сделала не позволяет мне так эгоистично пренебречь этим. Поэтому я продолжу свой путь и буду надеться, что при нашей следующей встрече, ты встретишь меня с улыбкой и гордостью в глазах. Большего для счастья мне и не надо. Воспоминания о вместе проведенном времени — то, что согревает меня каждый божий день. Я помню, как впервые увидел тебя, танцующую в яблоневом саду вместе с бабушкой Хартфилией. Казалось, само солнце освещало тебя — настолько яркой ты была. А помнишь, как годами позже, ты также танцевала, и я не мог дышать. Наверное, ты даже не подозревала об этом, но каждый мой визит был в надежде, что я вновь увижу тебя. Я никогда не говорил тебе об этом, но я полюбил тебя задолго до того, как признал это. Возможно, еще тогда, когда мы были совсем детьми, и ленты в твоих золотых волосах развевались на ветру, а запах яблок наполнял мои легкие. В Лондоне погода портится все сильнее. А я не перестаю скучать по Йоркширу. Так удивительно было прогуливаться с тобой до церкви Святого Павла и собирать осколки разбитых витражей, сидеть на берегу озера и иметь все время этого мира в своем распоряжении. Я все еще безумно скучаю по тебе. Но сейчас я стараюсь думать об этом меньше, чтобы насладиться каждым мгновением здесь, прежде чем я вновь приеду к тебе.

С любовью, Твой Нацу».

Люси часто приходила на вершину холма. Иногда она приносила с собой книгу и, удобно устроившись у подножия плакучей ивы, сбрасывая с ног ботинки и укрываясь пледом, погружалась в историю Эмили Бронте. Трава мягко щекотала ее пятки, а солнце согревало кончики пальцев. Здесь было тихо и спокойно, и на мгновение, погружаясь лицом в складки серого шарфа, она не чувствовала себя одинокой. В один из дней, когда июль уже во всю властвовал над пустошью, Люси поднялась на холм вместе с мольбертом. Ей хотелось запечатлеть этот вид: уходящие в даль холмы, затерявшийся средь зелени коттедж, станция вокзала, сияющая у самого горизонта крохотной точкой, и почтовый ящик с высеченными магнолиями, который был единственной связью с человеком, забравшим ее сердце. Однажды, когда Нацу вновь вернется, она хотела отдать ему этот пейзаж, который она видела каждый день с тех пор, как он покинул эти края. «Здравствуй, мой дорогой Нацу. Тебя нет второй месяц, а чувство, словно долгие годы. Йоркшир совсем не меняется. С тех пор, как ты отбыл, солнце каждый день светит ярко, одаривая наш край своим теплом. Я часто прихожу на вершину холма и смотрю за горизонт, представляя, что именно там сейчас дышишь и живешь ты. Это наполняет меня теплом. Знание, что ты где-то ходишь, общаешься с людьми, улыбаешься своей широкой заразительной улыбкой, и есть те, кого, ты, возможно, ею спасаешь. Я не часто тебе этого говорила, но я действительно тебя люблю. Возможно, слова излишни, и мои действия говорили больше слов. Как тогда, когда мы прятались от дождя в церкви Святого Павла, а я обнимала тебя, чтобы ты не замерз. Ты бы знал, как сильно билось мое сердце, готовое вырваться из моей груди в любой момент, — настолько твоя близость была для меня ошеломляющей. Я всегда думала, что слова — не то, что важно. Что значит пустой звук по сравнению с тем, как родной человек обнимает тебя? Разве банальное «я люблю» может быть настолько же прекрасным, как нежные прикосновения к волосам? Но сейчас, когда тебя нет рядом, единственное, что у меня остается — это слова. Слова, которых я стыдилась и которые шептала только про себя, боясь, что ты посчитаешь меня смешной. Я люблю тебя, Нацу. Люблю. Люблю. Люблю. Я буду кричать эти слова так громко, что небеса разверзнутся. Я буду кричать их настолько долго, насколько я их замалчивала. Ведь лучше жалеть о том, что было сказано, чем о том, что ты не успел сказать.

Я люблю тебя. Твоя Люси».

С тех пор, как она начала свой пейзаж, она приходила сюда каждое раннее утро и оставалась до заката. Солнце неизменно пекло ей макушку, пока она красками воссоздавала то, что видела. В перерывах, Люси проходила в тень плакучей ивы и окуналась с головой в историю, полную печальных судеб, думая о том, была ли ее судьба таковой. Порой, ей казалось, что в Йоркшире остановилось время: настолько неизменным было все вокруг. Но она с грустью понимала, что это всего лишь была истина этих мест. Природа никуда не торопилась. В отличие от людей. Люси казалось, что она уже стала давно частью этого пейзажа, и там, на ее полотне, рядом с почтовым ящиком должна была стоять она, как часть этих мест. Всего лишь еще один элемент природы, неизменный, подобный этой одинокой плакучей иве. Иногда она вспоминала дни, когда Нацу еще не покинул Йоркшир. Он никогда не был частью этих мест. Он был энергичным, живым. Он был противоположностью слова «покой» и «постоянство». Он всегда был подобен живительному воздуху, хватал ее за руку и, громко смеясь над пустынными холмами, разбивал ее привычный образ жизни. Она бежала за ним, и дыхание ее сбивалось, сапоги покрывались пылью и грязью, но никогда она не была более живой, чем в те моменты. Она вновь хотела это почувствовать. «Моя любимая Люси, Тебе никогда не нужно было говорить вслух то, что я всегда читал в твоих глазах. Тем, чьи души связаны, слова не нужны. Я никогда не сомневался в искренности и глубине твоих чувств. Все было в твоем нежном румянце, каждый раз, как я приносил тебе магнолии. Все было в твоих глазах, когда я держал твою маленькую руку в своей руке. Все было в твоих нежных касаниях, наполненных заботой. Все больше я думаю о том, что должен был с тобой остаться. Я был бы более счастлив, проведя вечность в твоих объятьях. Я бы променял сотни жизней здесь на одну жизнь с тобой. Но ты сказала мне идти, и я пошел. Я был бы настоящим эгоистом, если бы не отправился на тот поезд. Такой шанс выпадает лишь раз, и ты отдала мне все, чтобы я был здесь. Как я могу пренебречь этим? Как бы я смотрел тебе в глаза, вернувшись так скоро? Это было бы непростительно. Но ты ведь знаешь, что однажды я снова вернусь к тебе? Я ни за что не брошу тебя. Я завершу все дела здесь, приеду на поезде, и ты меня встретишь. И больше я никогда не уеду. Ты можешь представить себе нашу жизнь в Йоркшире? Каждый день мы будем рано вставать, чтобы вместе позавтракать. Будем купаться в озере и есть яблоки. Будем держать друг друга за руки, и смотреть на то, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая пустоши в алый. Верь мне, я буду держать твою руку крепко, а в ответ попрошу лишь одно. Держи и ты мою.

Безгранично люблю и рвусь к тебе всей душой. Твой Нацу».

На вершине холма стояла девушка. Она держала у себя в руках письмо, ее руки дрожали, а по щекам текли слезы, причин которых она не могла понять. Пустота в ее груди становилась больше, но ее это уже не волновало. Рядом с ней был мольберт, на котором масляными красками был нарисован пейзаж, на удивление точный. На полотне можно было увидеть и коттедж «Фейри Тейл» с искрящимся озером и пышной зеленью; далеко-далеко, вокзал, с которого уходили поезда, и чуть ближе церквушку Святого Павла с полуразрушенными шпилями и разбитыми витражами. На вершине холма же стоял почтовый ящик: старый и ржавый, с мхом на каменном подножии и цветком магнолии, выбитом на дверце. Возле ящика были изображены двое. Девушка и юноша. Они держались за руки, смотря на просторы вересковых пустошей Йоркшира, и свет закатного солнца освещал их фигуры.

* * *

ЛОНДОН. Нацу вздохнул, посмотрев на затянутое тучами небо. Погода предвещала вновь окатить его с ног до головы дождем. Что ж, на этот раз он взял зонт. Город был как всегда оживлен. Машины, пешеходы, туристы. Он не отличался ничем от любого прохожего: также шел своим привычным воскресным маршрутом. Купить газету с новостями за неделю, несколько шоколадных пончиков и два стаканчика кофе. Нацу не боялся, что он остынет. Люси всегда любила прохладный. В метро было как всегда людно. Нацу ловко вскочил в вагон, схватившись за поручень, и прикрыл глаза, подготовившись к тридцатиминутной поездке до Хайгейта. Сердце в его груди билось тихо и размеренно, и он чувствовал умиротворение, убаюканный этим стуком. Хайгейт был деревушкой, утопающей в зелени, и каждый раз, как Нацу ступал на эти земли, он вдыхал свежий воздух полной грудью, наслаждаясь отдалением от городской суеты. Когда-то они мечтали о жизни где-нибудь в подобном месте. Не здесь, конечно. Недвижимость в этой деревне была им не по карману. Но где-нибудь в Йоркшире, почему бы и нет. Свежий воздух, бескрайние просторы и дух романов восемнадцатого века… За своими мыслями, он не заметил, как пришел к месту назначения. Под тенью плакучей ивы нашел свое место мраморный надгробный камень, на котором изящными буквами были выведены слова:

Люси Хартфилия 1995-2015 Девушка, чье сердце продолжает биться

Нацу тепло улыбнулся, смахнув пыль с камня, и поставил на него один стаканчик кофе и положил рядом ее любимый шоколадный пончик. — Здравствуй, моя дорогая Люси, — прошептал он, усаживаясь прямо на траве. — Надеюсь, ты не чувствовала себя одиноко, — он сделал глоток, откинувшись на ствол дерева, и какое-то время просто молчал. На кладбище было тихо, и лишь пение птиц разрезало эту тишину. Он мерно дышал, и медленно тяжесть, сковывающая сердце, начала отступать. — В последнее время я чувствую, что этому сердцу осталось недолго, так что скоро… Я думаю, скоро мы встретимся, — он не открывал глаза. Лишь слушал звуки вокруг и держал руку у сердца, которое билось сильно и размеренно. Упрямое, упрямое сердце. Такое же упрямое, как и девушка, которой оно принадлежало. Он улыбнулся. — Не переживай. Ты и так подарила мне время, которого я не был достоин. Десять лет, немалый срок, как считаешь? — он усмехнулся, не ожидая ответа. — Я тебе никогда не рассказывал это, но иногда я думаю, что… Это может звучать действительно глупо, но после той аварии, мне казалось, будто мы были с тобой вместе. Иногда мне снятся сны, где мы вдвоем гуляем по местам, в которых никогда не были, но, о которых мечтали. Помнишь, как ты мне читала «Грозовой перевал», и мы представляли небольшой коттедж на берегу озера, в котором могли бы провести старость. И чтобы за мили вокруг не было ни одной души. Только мы с тобой да природа в ее первозданном виде. Вот такое место я видел, когда лежал в коме. А когда очнулся, тебя уже не было, и лишь твое сердце в моей груди было единственным напоминанием о тебе. Легкий порыв ветра прошелся по кладбищу, тревожа ветви плакучей ивы. Нацу сделал глоток кофе, перекатывая горечь на языке. Он давно смирился с этим. Он давно понял для себя, что его жизнь была даром, которым нельзя было растрачиваться. Но иногда тупая боль напоминала о себе. О той потере, которую он понес. Об улыбке на любимом лице и о запахе свежих яблок, в котором вновь хотелось утонуть. — Надеюсь, ты не мерзнешь. Ты ведь используешь шарф, который я тебе оставил? Твои пальцы все время были ледяными. Будь уверена, когда я вновь встречу тебя, не позволю им больше мерзнуть. Он пробыл в этом месте еще какое-то время, и решил уйти только тогда, когда алый накрыл небо. Нацу поднялся, стряхнув пыль с брюк и, достав из кармана пальто заранее приготовленный конверт, вложил его в почтовый ящик, на дверке которого была выбита магнолия. Он со странной нежностью провел по выведенным на конверте строкам, тихо прошептав: — Я люблю тебя, душа моя. Надеюсь, на скорую встречу. Внутри ящика ровной стопкой лежали письма, которые никогда не будут отправлены. Нацу в последний раз посмотрел на надгробие и, улыбнувшись каким-то своим мыслям, закрыл дверцу. Он будет жить. И будет жить ярко и полно, без сожалений, пока сердце в его груди бьется. Пока полуночный поезд не придет за ним, и он не вернется на станцию, с которой когда-то уехал.

КОНЕЦ