Только ты и я

— Я это не надену. — Ты даже не примерил! — Не буду я своим голым прессом светить! — возмущённо прогремел Дима. — А жаль, ведь есть чем, — театрально вздохнул Валик, но всё же принял из рук трогательно заалевшего Димы чёрное болеро со сверкающими нитями: — Тогда я надену, а сейчас посмотрим для тебя что-то менее… — Вызывающее? — Открытое. Я хотел сказать открытое, — Валик вздохнул: — Ты уверен, что хочешь пойти? Мы можем пойти поужинать куда-нибудь или остаться дома и заказать пиццу, если тебе некомфортно от всей этой затеи с гей-клубом. Я не обижусь. — Ну, просто я и так всегда выбираю, куда мы пойдём, это нечестно. К тому же, я ведь никогда не был в таких местах. Можно и попробовать, нет? — Дима, конечно, всё ещё сильно сомневался, но было приятно смотреть на Валика, который не на шутку воодушевился идеей вместе сходить в клуб. — Как скажешь, — Калигари наклонился, чмокнул Диму в губы и прошептал: — Хотя, может и правда никуда не пойдём? Полюбуюсь на твой пресс дома… — Нет уж, — рассмеялся Дима, но что-то в животе перевернулось от горячего дыхания на лице. Порой он спотыкался о собственные чувства и в голову ударяла мысль: «Что ты делаешь?». Жизнь всегда казалась Диме дорогой, которую за него давно уже кто-то проложил — и он ехал почти по инерции. Наверное, если бы не работа, отнимающая слишком много времени и сил, Дима уже как несколько лет был бы женат, может, завёл бы ребёнка, а то и двух, и был бы, в общем-то, удовлетворён таким положением дел. Но с Валиком… с Валиком он был не просто удовлетворён. Он был счастлив. Так счастлив, что и не верил этому. И счастье это стоило того, чтобы переступать через убеждения, которые вдалбливались ему практически тридцать лет. — У меня тут рубашка завалялась. Надеюсь, хотя бы против блёсток ты ничего не имеешь? — Смотря в каком количестве, — Валик закатил глаза, и Дима смилостивился: — Да примерю я, примерю. Чернично-синяя рубашка села на Дубина идеально. Нигде не жало, ничего не болталось. Под одобрительным взглядом Калигари, Дима подошёл к зеркалу — и опять почувствовал, как загорелись уши. — Она же просвечивает, — застонал мужчина. На груди и плечах красовалась полупрозрачная вставка, перечёркнутая блестящими полосками в виде веточек. Вроде ничего такого, но Дима чувствовал себя почти голым. — Да кто там на твой сосок смотреть будет? Ну, кроме меня. — Ты как моя мама в примерочной, честное слово. Она всегда врывалась в кабинку и говорила: «Да кому ты нужен!». — Тебе прямо очень не нравится? Дима ещё раз критически оглядел себя в зеркало. Ему удивительно шло, этого нельзя было отрицать. — Да нет, вообще-то… Непривычно скорее, — не смог соврать Дима. Если бы сказал, что не нравится, то Валик без разговоров оставил бы его в покое с этой рубашкой несчастной. Но мириться с тем, что Дима отказывается от чего-то просто потому, что «люди будут смотреть» он не станет. Не стал и в этот раз: — Я понимаю, — Валик замялся, подбирая слова, — что тебе непривычно через одежду самовыражаться. Но, может, попробуешь ослабить узлы разок? Ну, хочешь твою рубашку на всякий случай возьмём, станет неудобно — переоденешься в туалете. Идёт? Он всегда так старается, подумал Дима. Аккуратничает, но не носится с ним, как с писаной торбой. Подталкивает, а не давит. С ним рядом даже дышать как будто легче, свободнее. Он поражался Валику и в каком-то смысле восхищался им — у самого Димы никогда не хватило бы смелости так явно идти наперекор обществу. Для него, наверное, навсегда останется загадкой, что вообще Калигари в нём нашёл. — Брось, не буду я сменку брать. Пойду так, всё равно времени уже в обрез. Ответом ему была одобрительная улыбка, полная… гордости? Дима не смог разобрать.

***

Музыка была такой громкой, что Дима не просто себя не слышал, он не слышал даже собственных мыслей. Она отдавалась в груди жирными басами, вибрировала на кончиках пальцев, долбила по ушам. Яркие вспышки калейдоскопом мелькали перед глазами, от чего Дубин с непривычки щурился и никак не мог сфокусировать взгляд на чём-то одном. Клуб был забит людьми под завязку, казалось, ещё немного и здание лопнет, как мыльный пузырь. Валик явно чувствовал себя как рыба в воде. Легко лавировал в толпе, махал знакомым, с кем-то здоровался, без смущения представлял Диму как своего парня, заставляя его краснеть каждый раз. А чего краснеть? Непонятно. Тут-то точно это ни для кого не новость. Так глупо. Хотелось взять Валика за рукав его болеро, которое тот без стеснения надел на голый торс, и потянуть к выходу. Но, если он так сделает, то точно разочаруется в самом себе. Если бы мама знала, что Дима встречается с мужчиной, то сказала бы, что он сам себе жизнь усложняет. Как будто она и так недостаточно сложная. Господи, почему он вообще об этом сейчас думает?.. Взрослый мужик, а всё цепляется за мамино предположительное мнение. — Выпьем? — предложил Валик, склонившись к самому уху. Чертовски вовремя. В ответ Дима выдал что-то одобрительно-невразумительное, растянув губы в улыбке, и порадовался цветным огням, не выдавшим его неискренности. Валик сиял, как новенькая пятирублёвая монета, и Дима искренне хотел заразиться его настроением, но то ли желание было недостаточно сильным, то ли искренность оказалась иллюзией, которую он сам себе придумал. Валик положил руку ему на талию, чтобы Дима не потерялся в толпе, пока они проталкивались к бару. Как одно прикосновение могло одновременно и придать уверенности, и заставить его почувствовать себя уязвимым? И как Дима мог бесстрашно гоняться за преступниками, но при этом так отчаянно бояться словить на себе осуждающий взгляд? — Что будешь пить? — То же, что и ты, — не стал делать себе мозги Дубин. Перед ними была очередь и пришлось ждать. Валик не спешил убирать руку с его талии, будто так и надо. Смотрел в упор пристально, как на бабочку под лупой, и Диме стало не по себе — он первым отвёл взгляд. — Ты в порядке? — Конечно. — Мне убрать руку? Дима поджал губы (что за дурацкая привычка!): — Да, — и добавил как-то совсем уж жалобно: — Пожалуйста. — Понял, целоваться лезть не буду, — Валик рассмеялся, но Дима всё равно почувствовал себя виноватым. Рука мягко соскользнула с его талии и ему вдруг захотелось, чтобы Валик вернул её на место. Это уж совсем дурость. Пока они ждали напитки, к Валику подходили знакомиться. Три раза за десять минут. Он вежливо улыбался и отвечал, что занят под тихий скрип Диминых зубов. И не то, что бы это была ревность, скорее… возмущение, непонимание какое-то. Диме понадобилось столько времени просто для того, чтобы понять, а для кого-то вот так подойти и познакомиться с Валиком было в порядке вещей. — Дим, держи, — Калигари протянул ему стакан виски со льдом, который тут же был осушен. Валик вскинул густые брови: — Шустро. — Стараюсь, — скривился Дима. — А ты вообще в клубах бывал? — потягивая холодный янтарь спросил Валик, явно стараясь как-то сгладить неловкость. — Конечно. По молодости, но никогда фанатом не был. — «По молодости». Старик, блин, нашёлся. Пойдём, погремишь костями, — и потянул на танцпол, допив виски. Алкоголь уже немного ударил в голову, а потому даже для приличия Дима возмущаться не стал. Танцевал Валик хорошо. Пластично. Соблазнительно. Двигал бёдрами узкими, вычерчивая в воздухе бесконечности, закидывал руки на плечи Диме, тёрся об него недвусмысленно. Улыбался кошачьей улыбкой пьяной, соприкасался своим носом с его, но не целовал. Дразнил, а может слово держал— кто его разберёт. Чужие взгляды терялись в безумной пляске вспышек, растворялись в темноте, сливались в неодушевлённые пятна. Дима танцевал неумело, явно стесняясь собственных движений, и музыки толком не слышал — только шёпот над ухом, мурчащий что-то смущающее. Валик вдруг развернулся к Диме спиной, взял его прохладные руки в свои, почти горячие, и уже собственные пальцы коснулись его бедренных косточек, часть которых не была скрыта под узкими брюками. Дима чуть не задохнулся, то ли от смущения, то ли от возмущения, то ли от возбуждения. Или от всего сразу. Валик бесстыдно тёрся о его пах задницей в такт гудящих, оглушительных басов. Дима прошипел ему на ухо: — Что ты делаешь? — Как что? Танцую, — мурлыкнул он. Пальцы будто горели от прикосновения к коже Калигари, хотелось одновременно и провести по его прессу ладонью, и отдёрнуть руки. Дима чувствовал себя полуслепым от скосившихся на бок очков, и полуглухим от громкой музыки. Как будто его опустили глубоко в воду, темно, мутно, а звуки и близкие, и далёкие в одно и то же время. Дубин потянул Валика за рукав и потащил к бару. — Я переборщил, да? — Извини, — промямлил Дима. — За что? — Сам не знаю. — Хочешь уйти? — горячие пальцы коснулись внутренней стороны ладони. Мягко, почти невесомо. Заботливо. — Решу после пары шотов, — смазанно, но искренне улыбнулся Дима. Захотелось чмокнуть Валика в губы, но для этого тоже требуется пара шотов. Может, даже больше. Виски здорово ударял в голову, затормаживая тревогу, которая тенью ходила за ним попятам с того момента, как они переступили порог клуба. Валик что-то увлечённо рассказывал — будучи пьяным, он начинал тараторить и от этого немного задыхался. Дима был настолько без оглядки влюблённым в него, что даже такая ерунда казалась очаровательной. И ладонь, змеёй скользнувшая на талию снова, теперь больше не смущала. — Поцелуешь меня? — совсем осмелев, шепнул Дима на ухо Валику. — Мне дядя милиционер запретил, — хрипло засмеялся Калигари в ответ и крепче сжал его талию, привлекая к себе ещё ближе. — У меня есть ордер. — Дима, блин… Надо почаще с тобой пить. И ткнулся своими губами в его. Поцелуй был коротким и неловким, и до неприличия целомудренным. Дима открыл глаза, чтобы поцеловать уже как надо, терпко и сладко, но чёрт его дёрнул перевести взгляд куда-то в сторону. В животе похолодело. В толпе было знакомое лицо. За те несколько невыносимо длинных секунд, что он поправлял совсем съехавшие очки, в голове пронеслась тысяча мыслей. Нет, несколько тысяч. Что, если кто-то из начальства узнает? Его понизят? Уволят? А если маме сообщат? Она же с ума сойдёт, и так постоянно переживает… Из семьи только Вера знала, но даже она без восторга приняла новость о Валике. Не потому, что против или ещё что, а потому, что просто-напросто страшно. Он даже на работе столько нервов не тратил, сколько сейчас, за каких-то несколько мгновений. Вся его рациональность улетучилась в один миг: не думал он, что, даже будь это действительно кто-то знакомый, он вряд ли побежал бы кому-то рассказывать. В таких местах у всех есть от кого-то секрет, в конце концов. Дима выдохнул. Показалось. — Дима? Дима? Эй, ты чего? Дубин потёр переносицу. Настроение, совсем недавно взлетевшее легкокрылой птицей, рухнуло куда-то на дно. — Поехали домой. — Хорошо, — без лишних вопросов согласился Валик, и Дима никогда не был благодарен ему больше, чем сейчас.

***

Ехали молча. Дима сидел и злился. Злился, потому что страшно хотел привалиться к родному плечу рядом, закрыть глаза и ни о чём, кроме этого плеча, не думать до самого конца поездки. А не мог. Не мог себя пересилить и всё тут. Какое ему вообще дело до таксиста на переднем сидении, который наверняка так задолбался в ночную смену, что и не обратил бы внимания? Оставалось только сидеть и злиться на самого себя, пряча под курткой сплетённые руки. Валик успокаивающе поглаживал его пальцы и ничего не говорил. Просто был. Одно радовало — завтра выходной. Если его вдруг вызовут по какому-то очень важному делу, то Дима определённо застрелится. Ночевать заранее договорились у Валика. Смешно, но даже сексом в его квартире было как-то проще заниматься. Не отвлекали мысли о том, что кто-то может вдруг нагрянуть без приглашения. Такого пока ни разу не случилось, но если случится, то у Димы ко всем остальным его травмам прибавится ещё одна. И глаз задёргается. — Прости, что я так резко… Знакомое лицо померещилось, вот я и… пересрался, откровенно говоря, — скомкано сказал Дубин, скидывая обувь и вешая пальто на крючок в прихожей: — Если бы мы остались, то я бы точно психанул. — Может, тебе иногда полезно попсиховать? — Чтобы в довесок к моему испорченному настроению оно и у тебя бы испортилось? Нетушки. Переживу как-нибудь, — пробубнил Дима и прошёл в спальню. — Ну, так и я переживу. — Ага, а меня потом совесть замучает. Это бессмысленный спор. В глубине души Дубин знал, что он в чём-то прав, и это раздражало ещё больше. — Мы даже не начинали, — мрачно сказал Валик и добавил: — Я просто хочу сказать, что у тебя и так работа очень нервная. Меня тяжело обидеть, и я слишком тебя люблю, чтобы размениваться на пустяковые ссоры. Просто хочу, чтобы тебе было… не знаю… свободнее со мной? — Ты даже не представляешь, насколько мне с тобой свободнее, — с убийственной серьёзностью сказал Дима. — Пиздец у тебя жизнь. И они оба невесело рассмеялись. Дима с шумом втянул воздух и притянул к себе за талию стоящего рядом Валика, уткнувшись щекой в его голый живот. — Я тоже тебя люблю. Очень-очень, — выдохнул Дубин и застонал, когда ласковая рука зарылась ему в волосы. Ты делаешь меня свободным, ты делаешь меня чем-то большим, чем просто я. Забавно: Дима искал это нечто большее, когда шёл в полицию, — спасать жизни, переводить бабушек через дорогу, всё в этом духе, — а нашёл в мужчине, у которого самые тёплые ладони, самые мягкие губы и самая откровенная, нет, открытая одежда. — Я трус, да? — выпалил Дима, подняв глаза на Валика. — Ты самый смелый, сильный и порядочный человек, которого я знаю, — Калигари опустился перед ним на колени, обхватил его лицо обеими ладонями и поцеловал. Трепетно, ласково, как будто передавая Диме это сакральное знание, только что озвученное. Шум мыслей перекрыла щемящая нежность, набатом звучащая в груди. Любовь запузырилась в венах— её было так много, что казалось, будто Диму вот-вот разорвёт. Как-то жарко вдруг стало. — Иди ко мне, — задыхаясь, прохрипел Дима, и потянул Валика за собой на кровать. Пружины под ними истошно заскрипели. Калигари уселся ему на бёдра, попутно скинув верхнюю часть одежды. Едва не запутавшись в сверкающих нитях, он выругался под пьяный хохот Димы. — В трусах не запутаешься? — отсмеявшись, спросил он, привстав на локтях. — Тебе придётся мне помочь, — и поцеловал Дубина в улыбающиеся губы: — После того, как я схожу в душ. От меня воняет. — Я не чувствую, что от тебя воняет. — Это потому, что от тебя тоже воняет. — По такой логике ты не должен этого чувствовать. Разве нет? Валик сделал сложное лицо. — Давай подумаем об этом утром. Но сначала… — и Калигари легонько укусил его за сосок, видневшийся из-под полупрозрачной ткани, заставив Диму вздрогнуть. Довольная кошачья улыбка растянула его губы: — Весь вечер хотел это сделать. — Иди уже, я после тебя, — пробубнил Дима, залившись густой краской: — Нет, стой. Он не удержался и поцеловал Валика глубоко и многообещающе, ткнувшись в горячий рот языком. — Вот теперь иди. *** Дима вздрогнул, услышав тихий хлопок, и вынырнул из сна. Он был голый, хотя не помнил, как разделся. Валик помог?.. Чёрт, да куда очки… а, вот они, на стуле рядом с аккуратно сложенной одеждой. Сколько вообще времени? Телефон показывал половину пятого утра. Валика рядом не было. Дима кое-как напялил очки и вытянул шею в сторону балкона. Стоит, курит в одних спортивных штанах. Пусть лето, но утром же холодно. Тихо застонав, Дима кое-как сполз с кровати, зевая, накинул чёрный банный халат, и взял свитер, в котором пришёл до того, как Валик решил добавить ему немного стиля. — Накинь, стоишь трясёшься. — Спасибо. Я шумел? — он аккуратно положил сигарету на край жестяной банки от леденцов и натянул светло-голубой джемпер. Ни Дима, ни Валик особо не удивлялись, если кому-то ночью не спалось. У Дубина был очень чуткий сон и повышенная тревожность, — профдеформация, ничего не поделать, — а Калигари в принципе преимущественно ночной зверь. — Да нет. Извини, что уснул. — Ничего, тебе полезно. Целый день ещё впереди, — сонные тёмные глаза улыбались. — Дай перетянуться. Валик молча вытянул руку, и Дима обхватил губами фильтр, случайно коснувшись ими длинных пальцев. Несколько раз вдохнул и выдохнул горький дым, а потом привалился головой к плечу Калигари. Светло уже было, но пасмурно — солнце спряталось за тучами. На улице было подозрительно тихо для Питера, только птицы горланили. Вот бы всегда так, подумал Дима, только я и ты. И прикрыл глаза.