melody

Чонгук не знает, в какой момент его привычное расписание жизни меняется: когда он вместо теплого молока пьет до омерзения горький кофе, находясь в окружении равнодушия голых стен комнаты, или когда по вечерам вдыхает приятно резкий запах краски из баллончиков вместо всполохов масляных красок на давно заброшенном холсте. Когда вместо того, чтобы, закутываясь в темноту улиц, привычным путем пойти домой, едва слышно гремя баллончиками в рюкзаке, остановиться как вкопанному у небольшого музыкального магазинчика с разбитыми стеклянными дверями и воющей сиреной. Посреди беспорядка вишенкой на торте — старое фортепиано, за которым сидит сгорбленная фигура незнакомца, беспорядочно и прерывисто наигрывающего мелодию, которая уже который месяц разрывает его собственную голову. Хрустя стеклянной крошкой под тяжелыми ботинками, Чонгук заходит в магазинчик, заставляя другого парня беспокойно обернуться, перекидывая одну ногу через скамейку. Тот однобоко дергает уголком губ в усмешке (Чонгук прослеживает его взгляд), синий с желтым на собственных руках смешались в странно зеленый — прямо как и волосы парня. — Ты, — дальнейшие слова застревают у Чонгука комом в горле, пока он вперивается взглядом поочередно то в инструмент, то в чужое лицо. Мычит мелодию, пока у незнакомца глаза расширяются от удивления. — Запомнил с первого раза? — и голову вбок наклоняет, чонгуково «нет», едва слышное из-за шума сигнализации, вызывает понимающую улыбку. — Что, думаешь, судьба? — насмешливо-скептически хмыкает, вновь разворачиваясь к фортепиано. Чонгук не успевает ответить, когда сквозь уже фоновый вой слышит другой, такой привычно знакомый. Резко подлетает к парню и дергает за локоть, тот неловко цепляет клавиши — кластерное звучание инструмента сейчас как нельзя некстати. — Шевелись, если не хочешь, чтобы загребли, — Чонгук нервно оборачивается назад. Парень с шипящим «блять» резко вскакивает и подхватывает белую зажигалку с пола. Полицейская сирена становится все громче. Встречный ветер бьет свободой и обилием различных запахов в лицо, когда оба бегут к метро, скрываясь от людей в форме. Они с незнакомцем наперегонки с жизнью спускаются вниз, не теряя времени и перескакивая турникеты, игнорируя прилетающие в спину возмущенные возгласы. На периферии Чонгук заворожен тем, как почти элегантно парень приземляется, хватает его за руку и тянет по лестнице к открывшимся дверям поезда. Полет по лестнице чуть не оборачивается обоюдными травмами, когда он неудачно пропускает ступеньку, но незнакомец крепкой хваткой возвращает равновесие. У Чонгука дыхание перехватывает невырвавшимся счастливым смехом, когда они, взъерошенные и слегка безумные, успевают заскочить в вагон поезда, оставляя закон по ту сторону дверей. Обессилевшие и разгоряченные, оба плюхаются на сиденья, надсадно дыша. Чонгук обхватывает руками рюкзак и откидывает голову назад. — Знал бы, что так бегать придется, не курил бы, — говорит парень, с хрипом откашливаясь. — Можно было просто не вламываться в магазин, — усмешка лениво расползается по губам Чонгука. Флуоресцентные лампы и наполовину содранные рекламные листовки, он сам и какой-то лихорадочно-дикий блеск отражаются в темных глазах завораживающе красивой лисьей формы. — Тоже верно, — и еле слышно посмеивается, откидываясь Чонгуку на плечо. Теплая широкая рука с грубоватыми мозолистыми пальцами ложится на бедро, едва ощутимо поглаживая. Парень наклоняется к его уху и что-то говорит глубоким голосом с рычаще-хриплыми нотками, касаясь сухими губами мочки уха, горячее дыхание куда-то в шею заставляет почти вздрогнуть, покрываясь мурашками. Чонгук ни слова не разбирает из-за шума и заложенных ушей, Чонгуку до одурения хорошо вот так вот — в полусонном состоянии от успокоившегося в крови адреналина ехать в пустом вагоне метро, вдыхать запах масла с рельс, спонтанно переплетать свои перепачканные в краске пальцы с какими-то по-аристократичному бледными и беззаботно улыбаться. Он не помнит, когда в последний раз на него не наваливалась тяжесть собственных мыслей и страхов, а в голове было приятно пусто — как сейчас. Если бы у него спросили, какие кругляшки иллюзорного счастья самые лучшие, он бы сказал — вот именно эти. Дайте два. — Эй, — горячим выдохом прилетает в ухо спустя пару минут, — так и будешь молчать? — Я не слышал, что ты тогда сказал. — Не люблю повторять, но ты слишком очаровательный, поэтому — я Мин Юнги, — слишком интимный шепот продолжает опалять ухо. Чонгук застывает и перекатывает на языке чужое имя, тягучим сиропом разливающееся по телу. Он, опьяненный, кончиками пальцев неосознанно проводит от неожиданно гладкой голой коленки по драным джинсам до карманов (Юнги дергает бровью и заинтересованно следит за чужими действиями, не думая перехватывать руку), выуживает зажигалку и резко отворачивается, выдергивая завалявшийся в собственной куртке черный маркер. Быстро выводит «Y. K.» с одной стороны, с другой — свой номер телефона, пока Юнги пытается выхватить ее. Сдается лишь тогда, когда тот использует запрещенный прием — щекотку, из-за чего последние пару цифр получаются очень кривыми и смазанными. Чонгук отмахивается от цепких рук и, все еще рефлекторно дергаясь, протягивает чужую вещь. Юнги неверяще выдыхает, возмущенно тянет, что тот единственное физическое напоминание о матери осквернил. Пальцем оглаживает свежие инициалы на зажигалке. Не спрашивает, зачем номер, — все кажется таким правильным и необходимым. — А список контактов в телефоне для кого придумали? — Чонгук жмурится с озорством и губу закусывает. — Так надежнее, — оба знают, что нет. — Эй, — теперь горячее дыхание где-то у скулы. Чонгук медленно поворачивается, ловит чужое дыхание своим ртом, но не сдвигаясь ни на миллиметр. У него с легкими все хорошо, но он задыхается. Смотрит. — Зовут-то тебя как? С губ срывается слишком тихое «Чонгук» (но Мин, кажется, слышит), а сам парень прикрывает глаза в волнительном ожидании. Слух цепляет тихий смешок, когда Юнги мажет носом по щеке, ресницами щекоча кожу. — Хорошо, Чонгук. Я запомню, — и отстраняется, хитро усмехаясь и выскакивая из вагона на нужной станции. В гуле поезда не слышно ироничного смеха Чонгука над самим собой. Парень разочарованно запрокидывает голову, надавливая пальцами на переносицу. В окружении равнодушия голых стен чонгуковской комнаты заброшенные холсты горят портретами, в которых угадывается насмешливая улыбка и лисий прищур. Спустя пару дней в трубке слышится рычаще-хриплое «ты занят?». Не выходящая из головы мелодия вновь звучит на фортепиано.