Тереза идёт по лестнице

Есть такая профессия – Родину защищать. У него нет родины. Нет страны, в которой он звался бы принцем по праву крови, нет верных подданных и даже состояния огромного, увы, нет. Зато есть король. Точнее, был когда-то. Умер, как и большинство королей, не своей смертью. Король умер, а принц остался. Без родословной, без свидетельства о рождении, с набором разномастных, липовых документов в верхнем ящике комода под стопкой полосатых джемперов. Зато с вживлёнными под кожу вместе с королевской осанкой манерами и с диадемой, чьи острые зубцы каждый раз царапают пальцы. Сам себе принц. Бельфегор очень хорошо помнит, каково это – всегда быть вторым. Ночь за ночью вспоминает снова и снова. При виде мелькающих в воздухе светлых прядей вспоминает, под звуки раздражающего слух голоса не может забыть, перед входом в огромный замок — жалкую лачугу — помнит. И нет этому ни конца, ни края, потому что нельзя забыть образ того, чьё отражение мерещится в зеркалах по утрам, преследует в оконных стеклах, когда Бельфегор проходит по коридору, отделяющему его личную комнату от кухни и прочих общественных помещений. Бельфегор делает вид, что ослеп, — ему не впервой, — и проходит мимо, в уме перебирая всевозможные проклятия в адрес своего личного привидения. Привидение ухмыляется точь-в-точь как он сам и ждёт следующей ночи. У него, в отличие от Бельфегора, целая вечность впереди. Вечность наступает сразу же, как в спальню Бельфегора тихой поступью приходит ночь. Бельфегор пересекает роскошный холл несуществующего замка, удостаивая огромные настенные гобелены лишь мимолётным взглядом, и сворачивает в узкий коридор первого этажа. Ничего нового — всё тот же бесконечный лабиринт из ложных воспоминаний и шипящий смех далеко за спиной, вынуждающий идти быстрее, поворачивать уже наобум, даже не пытаясь вспомнить, что скрывается за очередной дверью. В замке холодно. Бельфегор ёжится, плотнее кутаясь в заляпанный подсохшей кровью варийский плащ, и в сотый раз загадывает желание: поскорее найти то, что прячется от него в многочисленных тёмных коридорах. А оно уже третий месяц как не желает находиться. Поворот налево, тридцать шагов вперёд до первого тупика, но Бельфегор знает, на какой участок стены надавить, чтобы сделать тридцать первый шаг, и чужой смех уже скорее раздражает, чем пугает. — Уйди, — шипит он недовольно, останавливаясь перед нужной комнатой. К его удивлению дверь, которую он открывал много ночей подряд, оказывается запертой. — Эта дверь отныне для тебя закрыта, — ухмыляется отражение в окне напротив. — Ищи новый путь. Бельфегор задыхается: в спальне с плотно закрытыми окнами невообразимо душно, и лёгкие словно забиты азотом по самое горло. Он долго не может откашляться и сквозь тонкую завесу светлых прядей и застилающие глаза непроизвольные слезы не сразу замечает оставленные на тумбочке кем-то сердобольным успокоительное и стакан воды. Должно быть, он кричал. Должно быть, Скуало, чья комната ближе всех к королевским покоям, услышал. Бельфегор нервным движением сметает таблетки в верхний ящик тумбочки. Он, может, и псих, — что есть, то есть, — но не буйный. По крайней мере, до поры до времени. А при необходимости в качестве успокоительного и сам Скуало сгодится — у него отличный удар левой. На внеплановом утреннем собрании Занзас сообщает, что «меркантильный мусор с очередного задания не вернулся», и отдает Скуало приказ подыскать замену в кратчайшие сроки. Бельфегору кажется, что мир сходит с ума вместе с ним. Следующей ночью от возможности неспешно прогуливаться по изученным вдоль и поперёк коридорам родного замка не остаётся и следа. В большом зале тихо настолько, что даже звон цепей, стягивающих запястья Бельфегора, перекатывается эхом под потолочными сводами. Прочная сталь царапает бархатную обивку подлокотников, да и сам трон неудобный, но шансов встать с него без посторонней помощи не наблюдается, и Бельфегор лишь зло дергает запястьем, лишний раз убеждаясь: цепи держат крепко. — Хочешь сбежать? — смутные очертания на другом конце зала можно было бы принять за игру света, но слишком знакомы Бельфегору эта гордая осанка, этот надменный, с нотками издевки голос. — Куда на этот раз? И съязвить хочется, и проигнорировать. Бельфегор медлит, выбирая, что предпочтительнее, и в итоге не дарит брату даже усмешки в ответ, сжимая обычно растянутые в ухмылке губы в тонкую полоску. — Правильно, — смеется тот мерзким, шипящим смехом, так похожим на смех самого Бельфегора. — Потому что не к кому тебе идти, кроме меня. Тело дёргается вперёд само. Хрустит неестественно вывернутое запястье, и рукав варийской формы пропитывается кровью, и рвутся цепи, словно сдавшиеся под натиском внезапного приступа ярости. Бельфегор рычит и тянется руками к ненавистному силуэту, не замечая боли в сломанных костях, но сталь, хоть и повреждённая, всё ещё держит, обмотанная вокруг запястий несколько раз, — так сразу и не выпутаться. Помещение заволакивает густой туман — или это у Бельфегора мутнеет в глазах? — и всё вокруг растворяется, размывается слой за слоем, оставляя после себя лишь кристально чистое белое полотно. И можно подумать, что не было здесь ещё секунду назад ни величественного замка, ни его хозяина, но с повреждённого запястья капает кровь, пачкая простирающуюся, насколько хватает взгляда, белизну. Проснувшийся Бельфегор некоторое время сверлит задумчивым взглядом часы, после чего переворачивается на другой бок и плотнее кутается в тёплое одеяло, чтобы вновь уснуть и спокойно проспать до самого утра. — Это Фран, наш новый иллюзионист, — Скуало хлопает щуплого парнишку по плечу, отчего тот слегка вздрагивает. — Любить не прошу, но на жизнь его посоветовал бы лишний раз не покушаться. Бельфегор зевает, лениво разглядывая новичка, отмечая про себя, что более странной личности ему прежде не встречалось, хоть за время работы и довелось повидать многое. И дело даже не в волосах нелепой болотной окраски, и не в читающемся во взгляде этой жабы миролюбивом «В гробу я вас всех видел». Просто… рядом с ним как-то не по себе, и при мысли о том, что отныне именно это существо будет его напарником, Бельфегору начинает казаться, что застрелиться самому было бы куда милосерднее по отношению к собственной психике. — Эй, Высочество, последнее замечание в особенности касается тебя! — рявкает Скуало, с размаху опуская на макушку Бельфегора тонкую папку. — С этого момента новичок на полном твоем попечении. Бельфегор кисло улыбается: — Как прикажешь, босс, — за что получает ещё один удар папкой. Впервые за долгое время Бельфегору не снится ничего. Сонно щурясь под заглядывающими в окно солнечными лучами, он смутно надеется, что излечился, наконец, от раздражающей «болезни», и в кои-то веки спускается на завтрак в приподнятом настроении. Впрочем, как и любое другое, счастье Бельфегора не длится долго. — Вы выглядите подозрительно довольным, семпай, — нудно тянет Фран, вилкой выковыривая из яичницы желтки и сдвигая их на край тарелки. Как оказывается позже, чтобы съесть последними в качестве десерта. — Убили миллион-другой детишек во сне? Бельфегор фыркает недовольно, поправляя немного свалявшуюся после сна чёлку: — Нет, всего лишь отрезал язык одной маленькой чрезмерно любопытной жабе. К сожалению, мамочка не научила её, что разговаривать во время еды — вредно. Под одобрительный смешок из-за газеты, за которой привычно прячется Скуало, Фран на время прикусывает язык и утыкается взглядом в свою тарелку. Заботливый Луссурия придвигает к нему чашку с салатом — этому лишь бы накормить всех согласных и не очень. Бельфегор же, уводя из-под носа жабы стакан молока, думает, что сейчас все они, пожалуй, со стороны могут сойти за обычную семью. Но Бельфегору не нужна новая семья. Надёжное прикрытие за спиной выглядит куда предпочтительнее. Возможно, молчать с Франом было бы приятнее. К сожалению, возможности убедиться в этом Бельфегору не предоставляется: чёртова жаба высказывает свои тупые жабьи мыслишки за завтраком, на общих тренировках, во время отдыха в гостиной, мимоходом в коридорах и даже во время первого совместного задания умудряется засорять эфир бессмысленными фразами типа «О, люди идут…» Бельфегор мужественно терпит, предпочитая игнорировать Франа точно так же, как ранее игнорировал существование ночных кошмаров, и лишь на заданиях удостаивает его парой-тройкой скупых фраз. Кажется, Франа сей факт не особо заботит — второго такого «себе на уме» ещё поискать нужно. Никто не ищет. «Никому» и собственной прогрессирующей шизофрении хватает. О том, что в окружающей его действительности явно что-то не так, Бельфегор начинает задумываться лишь ближе к обеду, когда книга, с которой он бродил из комнаты в комнату уже неделю, внезапно дочитывается, и никто не поздравляет его ехидно с последней перевернутой страницей. — Где жаба? – всё же интересуется Бельфегор неохотно у Луссурии. — Франни уехал на пару недель, — улыбается тот. — Он не предупредил тебя? Бельфегор недовольно хмурится, но молчит. Луссурия и сам прекрасно знает ответ на свой вопрос. — Давненько ты не заглядывал, братец, — Расиэль обходит застывшего посреди фойе Бельфегора полукругом, скользит ладонью по его плечу. — Но вновь возвращаться к началу… Ты так ничему и не научился. Бельфегор щурится, раздражённо сбрасывая его ладонь, сдерживая острое желание обмолвиться о профессиональной непригодности учителя. А ведь и вправду столько времени прошло… Он почти забыл и вечно царящий в замке холод, и удушливый запах бархата тяжёлых портьер, и даже постоянно преследующую его во снах чужую тень. Если бы только можно было вовсе не вспоминать. — А я уж грешным делом понадеялся, что никогда больше не увижу твоей мерзкой ухмылки, — обречённо вздыхает Бельфегор. — Почему именно сейчас? — Потому что ты должен найти выход. Хотя, будь моя воля, ты бы не покинул этих стен никогда. Расиэль смеётся, делает плавный шаг в сторону и оказывается прямо перед Бельфегором. Лёгкое прикосновение холодных пальцев ко лбу — и прежде, чем рефлекторно выброшенное вперёд лезвие задевает их, веки Бельфегора тяжелеют и в следующее мгновение его глазам предстаёт знакомый потолок собственной спальни. Две недели Ада, как мысленно называет их Бельфегор, проходят как во сне: в бесконечном, прерывающемся на краткие вспышки осознания действительности кошмаре, ночь от ночи принимающем всё более изощрённые формы. У Бельфегора голова кругом от многочисленных коридоров, каждый из которых он прошёл по миллиону раз, и стойкое желание найти могилу братца, раскопать её и выпотрошить давно уже сгнивший труп. От глупых снов не избавит, зато морально Бельфегору станет легче. Когда Скуало предлагает Бельфегору обратиться к помощи специалистов, тот мрачнеет, во всех красках представляя, что с этими специалистами сотворит после того, как они рискнут зачитать вслух полный список поставленных ему диагнозов. Должно быть, ухмылка у Бельфегора в тот момент совсем безумная, потому что Скуало предпочитает обратить сказанное в шутку и исчезнуть из его поля зрения. Ко дню возвращения Франа у Бельфегора даже на раздражение нет ни сил, ни желания. Жаба, приободрённая его молчаливостью, болтает особенно много. Должно быть, в Кокуе способ заткнуть её всё же нашли, вот и восполняет теперь бездарно потраченное время. Выспавшийся Бельфегор — чудное зрелище. Конечно, любовь ко всем живым тварям в нём не прорезается, но настроение определённо улучшается, а другим жильцам больше нет надобности обходить его за километр. Однако хорошее настроение улетучивается довольно быстро. Что-то не даёт Бельфегору покоя, и пока он пытается понять, о чём же таком важном мог позабыть, ответ находится сам. Место для засады не очень удачное: никаких построек вблизи дороги не наблюдается, и прятаться приходится в наиболее густых зарослях вдоль обочины. Бельфегор пытается вздремнуть, ибо ждать им ещё долго, но то и дело проезжающие по шоссе машины заставляют вздрагивать синхронно с рёвом их двигателей. Бельфегор недовольно морщится и поправляет сползший с уха наушник. Сидящий рядом Фран обломком ветки вычерчивает на земле мудрёные узоры, изредка оглядываясь на дорогу. Понимание того, что жабе тоже не особо весело, заметно приободряет Бельфегора, и он, чтобы хоть как-то убить время, осторожно разглядывает «наскальные» рисунки. К его удивлению, многочисленные чёрточки, изогнутые под самыми невообразимыми углами, напоминают не что иное, как бесконечный лабиринт. В некоторых его тупиках Фран сосредоточенно выцарапывает кресты, а потом, подумав, заменяет их мелкими камушками, подобранными тут же, рядом. А ещё вся эта «картина» почему-то кажется Бельфегору смутно знакомой. Когда в очередном тупике вместо камушка чертится аккуратный круг, любопытство в Бельфегоре всё же перевешивает: — Что ты делаешь? — Что? — Фран моргает, поднимая на него расфокусированный взгляд, и при этом выглядит так, словно о компании Бельфегора уже успел позабыть. — Я ничего не делаю. Молчаливый тычок пальцем в рисунок ненадолго отвлекает его: Фран с минуту рассматривает своё художество, после чего с тихим фырканьем стирает добрую его треть, пачкая ладонь земляной пылью: — Просто абстрактные узоры. Ложь, конечно, но спорить некогда. Заметив приближающийся к месту засады серый «Шевроле», Бельфегор молча пихает жабу в плечо, едва ли не выталкивая его из зарослей на проезжую часть. Пора работать. Спустя двадцать минут, пока Фран заметает следы, Бельфегор возвращается к зарослям и быстро делает на телефон несколько снимков сохранившейся части рисунка. Стойкое ощущение того, что он уже видел эти узоры раньше, не отпускает. Этой же ночью длинные коридоры замка возвращаются вновь. Былая уверенность в каждом шаге странным образом испаряется: Бельфегор идёт наугад, то и дело оглядываясь и сжимая острое лезвие в ладони, но замок, видимо, специально издевается над ним, заводя в новый тупик. «Голос» молчит, давая Бельфегору время и возможность сориентироваться в происходящем, и к тому моменту, как он нашаривает во внутреннем кармане мобильный телефон и нервно стучит по кнопкам, выискивая нужную фотографию, Расиэль в зеркальном отражении ухмыляется довольно, словно знает гораздо больше него. — Молчи, — шипит на него Бельфегор, чувствуя, как идёт кругом голова из-за внезапно собирающейся в единое целое цепи событий, и слишком сильно сжатый телефон в его руке жалобно трещит. — Это был ты, — смотреть на Франа не хочется, поэтому Бельфегор разглядывает подлесок метрах в двухстах от особняка. Он умалчивает о том, что разобрался в своих, казалось бы, бесконечных поисках только с помощью мёртвого братца. Незачем глупой жабе знать такие подробности. — Сам додумался или надоумил кто? Фран сосредоточенно выцарапывает что-то обломком карандаша на плоской стороне одного из «подаренных» Бельфегором лезвий и долго молчит, то ли слишком увлёкшись своим занятием, то ли просто не зная, что ответить. Наконец, он легонько сдувает со ножа остатки грифельной крошки и небрежно роняет его на колени Бельфегора. — Я не специально, — пожимает плечами Фран. — Просто сны у вас очень… заразительные, вот и не могу от них абстрагироваться. Бельфегор вертит в руках возвращённое лезвие, не особо его разглядывая. Ему бы ещё немного времени, чтобы подумать, но единственный вопрос, приходящий ему на ум, слишком настойчиво требует ответа. — Почему именно ты? — Мир сплошь и рядом состоит из иллюзий, семпай. А сны не что иное, как одно из их проявлений на подсознательном уровне. Второй вопрос возникает сам собой: — Почему не Маммон? Фран поднимает на него недоумевающий взгляд. Зелёные радужки загадочно поблёскивают в тусклом свете торшера. — Чего не знаю, того не знаю. Но у вас ещё будет возможность спросить у него лично. В конце-концов, все там будем. Он поднимается с дивана, зачем-то отряхивая колени, и Бельфегор понимает: жаба хоть и держится привычно нахально, а всё равно нервничает. Когда дверь за узкой спиной Франа закрывается с тихим скрипом, Бельфегор, наконец, любопытствует и переворачивает лезвие изрисованной стороной вверх. И смеётся — немного нервно, но с нескрываемым облегчением. Просто стрелка. Просто «вперёд». Есть такая профессия — Родину защищать. У него нет родины. Нет страны, в которой он звался бы принцем по праву крови, нет верных подданных и даже состояния огромного, увы, нет. Зато есть одна назойливая жаба, без которой ночные кошмары посещают Бельфегора намного чаще, и ради избавления от них он, так и быть, будет периодически вытаскивать эту жабу из-под пуль.