Плохо, но похуй

      Лампочка, державшаяся на одном лишь проводе и божьей помощи, последний раз скрипнула и потухла. Серая, провонявшая сыростью и никотином квартира погрузилась во мрак. Муха, до этого заглушённая стрекотанием лампы, стукнулась о оконное стекло несколько раз, пытаясь вырваться на волю, и затихла. Шаст тоже чувствовал себя мухой. Кран в ванной подтекал, капли разбивались прямо о плиточный пол, потому что о ванне и речи идти не могло с его-то бюджетом. Холодильник зашумел прямо позади парня. На кухне, где и сидел Антон, окно заело и не закрывалось поэтому свистел морозный ветер, но холода Шаст уже не ощущал, пальцы босых ног онемели. Руки-то ещё согревало дыхание и сигарета. Какая это уже? Вторая? Пятая?       Антон не знал. Антону было п о х у й. И плохо. И плохо, и похуй. Сочетание так себе, но он держится, если это можно так назвать. Идти в комнату, где можно хотя бы укрыться засаленным покрывалом он не хотел. На полу всюду валялись мелкие и крупные осколки разбитой бутылки из-под палёной водки по акции в местном ларьке, который использовался скорей как пивнушка. На большее денег уже не хватало.       Когда Шастун начал пить? Может, когда Паша выгнал Длинного из Импровизации? Когда Арс послал его нахуй? Когда за частный дом уже не осталось денег платить, поэтому пришлось переехать в эту съёмную разъёбанную под ноль однушку в не менее разъёбанной общаге?       Когда вообще всё пошло не так? Вот вчера Антон–эталон. Антон–кумир. Любимец. А сегодня уже Никто. Не просто «никто», а Никто с большой «н». Кто ж знал, что почти все в коллективе– ярые гомофобы, а Антон, неродивый, педик? Да мало того, что он педик, так ещё и влюбился в коллегу–Арсения Попова, самого гомоненавидящего человека, казалось, в мире. Хотя мир у Шаста сузился именно до одного этого человека, так откуда ему знать?       Пашка, как только узнал, решил, что ему не нужны сложности, поэтому просто избавился от проблемы. Парни и втроём справятся, парни молодцы, они ведь н е  п и д о р ы.       Антон взвыл и упал лбом на масляный стол и впечатался прямо в засохшие хлебные крошки. Было даже не больно, только противно. От себя. И, немного, может, крошек.       Арсений скривил лицо так сильно, как мог. Затем нахмурился, показушно делая вид, что блюёт. Его можно понять, а вот Шаста–нет. Потому что он д р у г о й.       Тоша повернулся на щеку так, что крошки, оставшиеся на столе, впечатались теперь в неё. Глаза наполнили слёзы, но стекать они не планировали. Копились на глазах до тех пор, пока Шаст не моргнул, а затем уже покатились. Самое смешное, что Антон, в силу темноты, не видел даже, в кого превратился: грязная футболка уже прилипала к телу, отросшая щетина, спутанные, когда-то лоснящиеся русые волосы. Браслеты спадали с ещё более худых из-за голодовки запястий. Глаза стали уставшими и покрасневшими из-за недосыпания. А всё из-за того, что Шаст–б о л ь н о й.       Серёжа встал на сторону Арса. Не мудрено, они ведь друзья-на-разлей-вода. Серый долго материл Антона, и тот много о себе узнал. А ещё узнал несколько таких нихуёвых матерных выражений, до которых он бы не додумался сам. Один «Пиздострадальческий вжопуеблиевый хуеблят» чего стоит.       Антон, кряхтя от боли и недомогания, поднялся на локтях и постарался дойти до комнаты, не наступив на осколки. Однако удача в последнее время повёрнута к Шасту задом, поэтому парень поскользнулся и ладонями приземлился прямо на куски стекла. Сил что-то делать не осталось, поэтому Антон просто дополз, еле переставляя руки, до входной двери, прислонился к ней и затих.       Один Дима не послал Шаста. Может, он самый мудрый, а может и самый тупой, раз пошёл против системы. Однако Шаст был очень благодарен, потому что Дима не бросил, не предал, не брезговал. Дима д р у г. Он часто — часто названивал, а Шаст притворно-весёлым голосом говорил, что всё нормально. Дима, кажется, ему не верил, но и не докучал. И на том спасибо.       Кровь из разрезанных стеклом ладоней начала струиться на пол. Чтож, грязным местечком больше, грязным местечком меньше. Уже не важно, потому что квартирка с л и ш к о м плоха. А хуже, чем слишком, быть не может. Нужно было только добраться до аптечки в комнате.       Героически поборов боль и усталость, Шастун встал. Когда он последний раз спал? Три дня назад? Пять? А ел? Одной палёной водкой не наешься. Это Антон понимал, но бездействовал. Парень небольшими шажками дошёл ко комнаты и плюхнулся на кровать. Тело трясло то ли от алкоголя, то ли от температуры под сорок. Перевернувшись на бок, он заскулил, зашипел и достал-таки из-под кровати аптечку. Наугад нащупав жаропонижающее, парень проглотил таблетку, даже не запив, потому что запивать водкой даже таблетки–это тоже с л и ш к о м. Затем Шаст вынул тюбик Перекиси и просто вылил половину содержимого на ладони, а затем растёр, шипя и дёргаясь. Потом Антон перелез под покрывало, утыкаясь в вонючую холодную пыльную подушку, и забылся наконец сном, оставляя все боли позади, мечтая только умереть во сне…

***

–Эй, Шаст? Ты что-то хотел сказать? –Арс улыбался прямо перед Антоном. Вот он: живой, дружелюбный, рядышком.       Парень «вынырнул» из представления худшей жизни и поджал губы, проглатив все признания. Так рисковать он не будет. –Нет. Ничего.