Daechwita

      Что-то определенно точно происходит. Местные жители на базаре, тихо озираясь, шепчутся, будто боятся, что их услышит стража. У Чимина скручивается что-то в груди в нехорошем предчувствии. Он оглядывает местность снова, поправляет длинные волосы, вечно путающиеся в концах, и продолжает идти. Особенно странно ведут себя мясник и его взволнованная женушка. Люди вокруг его лавки активно о чем-то перешептываются, но замолкают и с подозрением озираются на Чимина. Не удивительно в общем-то. Все в городе знают Чимина не просто как танцора при дворе, но как любимого придворного самого императора. Чимина этот его «статус» непомерно раздражает, но будто он может что-то сделать. Чимин бы с удовольствием поинтересовался, что происходит, но ему никто не скажет. Все наверняка боятся, что он все донесет хозяину. Можно ли сделать из этого вывод, что зарождающаяся смута – не что иное, как грядущее восстание против правителя?       Чимин знал, что это может произойти. Народ просто устал от тирании императора. Жены и дети остаются без мужей и отцов, потому что императору, видите ли, не понравилось, что во время его шествия на него как-то не так посмотрели или, не дай бог, ребенок выбежал на дорогу. Чимина немного пугает эта мысль, как и мысль о том, что могут начаться дворцовые перевороты, но он даже рад немного. Простой народ не стал бы долго терпеть такое отношение к себе. Простой народ – не Чимин, у которого выхода нет. – Видел, что происходит в городе? – интересуется Чимин у Тэхёна, когда возвращается во дворец.       Тэхён перестает чесать гребнем свои красивые каштановые волосы и смотрит через отражение зеркала на друга. – Нет, а что? – Конечно, – усмехается Чимин, опрокидываясь на кровать. – Ты был так отвлечен мыслями о своем прекрасном кузнеце, когда летел к нему, что вообще не обратил внимания на происходящее вокруг. – Какое мне может быть дело до всего вокруг, когда Чонгук без рубашки вспотевший кует железо? – Тэхён смеется по-ребячески и блаженно прикрывает глаза. – Он сегодня рассказывал, как утром подрался с каким-то аджосси на базаре. Он такой смелый! – Тэхён, ты отвлекся, я вообще-то не об этом, – спокойно, но серьезно переводит обратно тему Чимин. – Разумеется, я ничего не видел и не слышал, а что не так? – Люди на базаре ведут себя странно. Шепчутся, будто затевают что-то. – Думаю, у тебя паранойя, но, если тебе будет легче, я сегодня спрошу об этом у Чонгука. После того, как мы вечером свое оттанцуем, я все равно к нему собирался.

* * *

      Дэчвита слишком режет уши. Чимин еле заметно морщится от громкого звука. Двери распахиваются, на пороге залы появляется император – это значит, очередное пиршество в честь неизвестно какого праздника началось. Больше, чем рубить головы направо и налево, император любит только такие попойки. По спине пробегается холодок, Чимин знает – правитель смотрит на него своим пожирающим безумным взглядом. Чимин лишь надеется, что переживет этот вечер, что не запнется, пока они с Тэхёном и еще парой танцоров будут плясать перед троном, потому что император не будет сводить с него свой взгляд, так и кричащий о том, насколько он желает Чимина себе.       Все во дворце знают об этом, но молчат. Для всех одержимость Мин Агуста Чимином – что-то перманентное. Но никто не знает, хотя может и догадывается, что обычно происходит после таких мероприятий, когда изрядно пьяный император велит Чимину подняться в его спальню. Кровь стынет в жилах, когда Чимин в одиночку танцует перед рассевшимся в кресле Агустом. Тот смотрит так, будто вот-вот набросится, перебирает между пальцами свои длинные белые волосы, облизывает губы и вздыхает томно, но руками, слава богам, не трогает. Чимин знает, чем занят правитель, когда танцор покидает его спальню, и боится предположить, как скоро он попытается подчинить себе Чимина силой. А он, несомненно, сделает это рано или поздно. Уже пытался, хоть и не так настойчиво. Чимину каждый раз удавалось выкрутиться. В конечном итоге Чимина ждет один из двух раскладов: либо он подчинится, либо император отсечет ему голову, чтобы Чимин не достался никому.       Вот и сейчас, когда Чимин медленно входит в чужую спальню, скидывает верхнюю часть пестрого ханбока, оставаясь в белых и воздушных одеждах, и принимается танцевать, император не отводит от него взгляда. У Чимина и так нещадно болят ноги от целого вечера танцев, он хочет упасть куклой и не вставать до завтра, но ему приходится терпеть эти унижения. У него нет выбора.       Когда Чимин заканчивает танцевать, Агуст в своем кресле не двигается. Его глаза затуманены вожделением, ханбок слегка развязался, немного оголяя грудь. Чимин не смотрит на него, вернее, пытается, потому что сам император любит, когда в такие моменты танцор смотрит ему в глаза. – Ты устал? – интересуется хрипло Агуст. – С вашего позволения, я хочу вернуться в свои покои.       Агуст сверлит его глазами, раздевает, и Чимину приходится смотреть в ответ. Он пытается абстрагироваться и смотрит на то, как еле заметно двигается шрам на его правом глазу, когда Агуст моргает или двигает бровью. – Ты можешь остаться здесь, – предлагает довольно настойчиво Мин, поднимаясь из кресла и подходя непозволительно близко.       Чимин не может держать зрительный контакт в такой непосредственной близости, и поэтому отводит глаза и немного отворачивает голову, чувствуя, как дыхание с нотками вина опаляет его щеку. Агуст тянет ладонь и запускает пальцы в чиминовы смольные пряди – еще одно его дикое пристрастие – касаться чиминовых волос и кожи. Чимин уже начал ненавидеть свои волосы за это. – Я… – запинается Чимин. – думаю, не стоит. – Уверен? – уточняет Агуст, наклоняясь еще ближе, и Чимин вздрагивает от того, как чужой голос звучит над ухом.       Чимин знает, император может сорваться в любой момент. – Я пойду, – выдыхает Чимин еле слышно и делает шажок назад, поворачиваясь к выходу, но не успевает уйти, когда император хватает его за кисть и тянет обратно на себя. – Точно? – еще раз интересуется он.       Его ладони аккуратно скользят Чимину на пояс, нос прячется где-то в чужих волосах, и Чимину приходится упереться ладонями в чужую грудь, чтобы хоть как-то себя отгородить. – Господин, пожалуйста… – Чимину больше ничего не остается, кроме как просить. – Ты же знаешь, что рано или поздно ты подчинишься мне? – интересуется в самое ухо Агуст. – Вот увидишь, ты сам ко мне придешь.       Чимин выжидает несколько долгих секунд, пытаясь понять, будет ли дальше действовать Агуст, после чего аккуратно выпутывается из его хватки и тихо покидает покои.

* * *

      Обнаруживает себя Чимин уже на улице, несущимся через тихие городские улочки. Ноги гудят нещадно, по щекам продолжают течь слезы, и глаза уже опухли. По-хорошему, ему бы пойти и лечь спать, но он не может, не может ни секунды находиться в этом треклятом замке, где стены давят, ежесекундно напоминая, на каких он тут правах. Чимин знает, что сделать он ничего не может и в любом случае вернется туда, но сейчас ему нужна пара глотков свежего воздуха, чтобы успокоить свою истерику. Он должен остаться. Обязан. Даже если ему придется превратиться из танцора в наложника и стать шлюхой императора, он обязан терпеть. Ради мамы. Ради сестры. Завтра будет легче. Главное сейчас – перетерпеть этот животный страх.       На улочках тихо, жители города спят, и лишь изредка в окнах домов где-то горит свечка или лампа. Чимин запинается о что-то и летит прямо на землю, всхлипывает, пытается подняться. Белые ткани все в пыли, волосы упали на лицо. От их прикосновения к коже снова передергивает, Чимин стискивает зубы и с силой отдергивает их назад, потому что каждое лишнее движение волос лишний раз напоминает о том, как Агуст их трогает. Как же Чимин себя ненавидит. Он медленно плетется по улице, продолжая плакать и пытаться не чувствовать, как гудят ступни и ноют колени от падения.       Он останавливается на перекрестке, поднимая глаза, слышит уйму голосов, доносящихся с черного хода в подвал таверны. Все это более чем странно, ведь город обычно в это время спит. Он подходит чуть ближе, спускается по ступеням и замирает у дверного проема с настежь распахнутыми дверями, но, прежде чем что-то рассмотреть или расслышать, его резко хватают за плечо и разворачивают на сто восемьдесят, вдавливая спиной в проем. Чимин успевает испугаться, и его сердце уходит в пятки еще глубже, когда к его шее приставляют нож. – Кто ты и что тебе тут нужно? – рычит на него из-под соломенной шляпы мужчина, и Чимин цепенеет от ужаса, когда видит перед собой лицо императора. – М-м-мой господин? – в ужасе пытается выдавить Чимин.       Агуст будто торопеет немного, вскидывая бровь и разглядывая зареванное лицо Чимина, а потом его подбородок чуть поднимается, и Чимин понимает, что перед ним не Агуст, потому что вместо белой копны волос видит короткие черные пряди. Мужчина выглядит как их император как две капли воды, даже шрам через правый глаз полностью идентичен, но волосы абсолютно другие, а взгляд уже не безумный, а суровый и уставший. – Что там такое? – окликают мужчину из подвала таверны. – В-вы не император… – все еще в ужасе выдыхает Чимин. – Ты… – уже как-то спокойно подает голос мужчина. – перепутал меня с Агустом?       На пороге появляется мясник, лицезря картину. – А ты какого черта тут забыл? – обращается он к Чимину.       Чимин же все еще не может отвести глаз от держащего его мужчины. Панический страх перед чужим лицом, лицом императора, не дает ему здраво думать, но чужие глаза смотрят на него так по-другому, и кажется, будто этот мужчина чувствует его боль, на лице мелькает что-то сродни осознанию, когда он смотрит на покрасневшие от слез глаза. – Вы… принц Юнги? – Чимин произносит раньше, чем понимает смысл сказанного, и ужасается. – Но… вы же погибли…       Мужчина, кажется, смягчается еще сильнее. – Ну-ка пойдем, – говорит и выпускает из хватки, аккуратно берет за локоть и заводит в помещение.       В подвальчике горят керосиновые лампы, и около винных бочек рассредоточены люди, многих из них Чимин знает, все это местные жители. – Чимини, что ты тут делаешь? – на него неожиданно вылетает взволнованный Тэхён, обхватывая за плечи. – Именно, что эта королевская подстилка тут делает? – слышится откуда-то из другого угла. – Закрой рот! – рявкает где-то из-за плеча Тэхёна Чонгук, смиряя взглядом обидчика.       Тэхён обхватывает ладонями чиминовы щеки, заглядывая в глаза. – Почему ты плачешь?       Чимин не отвечает, только всхлипывает, и новая слеза катится по его щеке. – Боже, Минни, он опять делал это? – без лишних слов понимает все Тэхён и прижимает к себе друга.       За всем этим наблюдает незнакомец в соломенной шляпе. – На чем мы остановились? – интересуется он у мясника. – На том, что не знаем, как туда пробраться, – отвечает ему мясник. – Что тут происходит? – шепотом интересуется Чимин у Тэхёна, продолжающего обнимать его за плечи. – Помнишь, утром ты говорил о том, что что-то происходит? Так вот, ты был прав. После того, как мы закончили с вечерними танцами, я отправился к Чонгуку, а тот привел меня сюда. – Все так, – вступает в диалог Чонгук, откуда-то приволокший плед и передавший его Тэхёну, чтобы тот укрыл друга. – А парень, которого ты ошибочно принял за Агуста – его брат-близнец. – Но ведь принца Юнги изгнали из королевства, он должен быть мертв, разве нет? – Чимин смотрит на него непонимающе. – Мы тоже так думали. Но, оказывается, он выжил. Он жил на границе с империей. Кто-то из наших каким-то образом с ним связался и сообщил о том, что происходит в государстве, и он вернулся, чтобы помочь. Он не рассказывал подробностей, но из его слов стало ясно, что что-то в королевской семье было нечисто, и что Юнги изгнали не по его вине. Помнится, близнецы были очень дружны раньше, и что случилось – непонятно. Сейчас же Юнги был в ужасе, когда узнал, что творит его брат и решил вернуться хотя бы ради народа, хотя обещал себе не вмешиваться. Наши все хотят свергнуть Агуста и посадить на трон Юнги, как это и должно было быть изначально, если учитывать то, что Юнги старший. Это все, что мы знаем.       Чимин понимающе кивает сам себе и, сильнее укутавшись в принесенный ему плед, присаживается на бочонок, переключая внимание на экс-принца. – Во дворце много охраны? – интересуется Юнги. – Очень. С тех пор, как он сел на трон, он утроил охрану по всему периметру. Кажется, будто он в курсе, что народ может восстать. За пределами замка он появляется строго в сопровождении отряда из дюжины стражников. Даже у меня, а я королевский палач, есть доступ только во двор. – То есть просто так в замок не попасть? Самым удобным решением было бы пробраться в его спальню и убить, пока он спит. – Не думаю, что это возможно, Юнги. В его спальню попасть было бы еще сложнее. – Но ведь есть люди, которым туда открыт доступ? Прислуга? Охрана? – Об этом я уже не знаю. Я не был ни разу в замке.       Чимина одолевают сомнения. Что-то в груди скручивается, будто пытается намекнуть ему, что он может помочь, но страх за жизни всех этих людей не дает языку работать как следует. – Тэхён, ты работаешь в замке. Тебе что-то известно? – интересуется Юнги. – Нет, господин. Танцорам закрыт ход в то крыло замка, – выдыхает Тэхён. – Кроме меня, – тихо вздыхает Чимин, прикрывая уставшие глаза.       В помещении виснет тишина. – Чимин, ты не обязан… – начинает Чонгук. – В его спальню могут входить только пять человек, – продолжает Чимин, отвечая на немой вопрос. – Две приближённые служанки, два наложника и я. – У него есть наложники? – в недоумении поднимает брови Чонгук. – Разве он не сходит с ума по тебе? – Так и есть. Но… у него правда есть наложники, оба… очень похожи. На меня, – Чимин опускает стыдливо глаза.       Виснет очередная пауза. – Чимин, верно? – уточняет Юнги.       Чимин вскидывает на него голову и еле заметно кивает. – Можно тебя на пару слов?       Чимин мнется в сомнении, но скидывает с плеч плед и поднимается, придерживая длинный подол руками. Он аккуратно подходит к принцу, и тот приглашающим жестом указывает ему на укромный угол за огромной винной бочкой и следует за ним, когда Чимин подходит к указанному месту. – Ты танцор, Чимин? – интересуется Юнги. – Да, господин, – Чимин снова кивает. – Мне кажется, я помню тебя. Как тебя взяли в придворные танцоры. Тебе тогда было… – Пятнадцать, господин. – Точно. Это был теплый летний день. Кажется, за год до того, как меня изгнали. – Верно. Четыре года назад. – И… ты можешь обращаться ко мне по имени. Я уже давно не принадлежу к королевскому двору. – Как скажете. – Так… что там у тебя с моим братом?       Чимин стыдливо опускает голову. – Ну… я… вроде его любимца… Он… заставляет меня танцевать для него и…       Чимин запинается и понимает, что не может сказать ни слова дальше. В горле ком, на глаза снова наворачиваются слезы. Юнги торопеет от этого, теряется, пока Чимин обхватывает себя руками. – Эй. Чимин. Все хорошо. Посмотри на меня, – просит Юнги.       Чимин поднимает покрасневшие глаза на принца, но не может смотреть на чужое лицо, потому что видит перед собой императора, поэтому он останавливается на чужом взгляде, потому что тот смотрит на него иначе. Юнги смотрит в глаза в ответ и будто все понимает, его взволнованное выражение лица меняется сначала на осознание, а потом будто на шок. – Он… насиловал тебя?       Чимин отрицательно мотает головой, сильнее сжимая свои плечи руками. – Домогался?       Чимин кивает, прикрывая глаза и пытаясь не всхлипывать. – Подонок, – выдыхает Юнги с отвращением. – Потому я так напугал тебя. Все хорошо, Чимин. Скоро все наладится. Я обещал людям и обещаю тебе лично.       Юнги подается вперед, протянув руки, чтобы опустить их на чужие плечи, но вовремя понимает, что сделает только хуже, поэтому ладони повисают раскрытыми в воздухе. – Не плачь. Я не обижу тебя. И велю людям тебя не трогать. Все будет хорошо.       Чимин кивает, утирая слезы рукавом, пытается не дать истерике охватить его снова. – Чимин, я знаю, что не могу просить тебя о подобном, но раз у тебя есть возможность попасть в его спальню… – Вы хотите, чтобы я убил его? – Я не настаиваю. Но если бы ты мог…       Чимин прикрывает глаза. Мог бы он решиться на убийство? Он представляет, как входит в чужую спальню, пряча под полами ханбока кинжал. Император привычно сидит в своем любимом кресле. Чимин не мог бы сразу достать оружие, Агуст слишком хорошо им владеет, поэтому его нужно отвлечь. С этой ролью Чимин бы хорошо справился. Залез бы императору на колени, позволил бы в первый и последний раз себя горячо и страстно поцеловать, чтобы всадить ему в спину лезвие.       По позвонку проходит холодок, к горлу подкатывает тошнота. – Нет! – восклицает Чимин, открывая глаза и начиная судорожно трясти головой. – Нет. Я не могу! – Все в порядке, я просто спросил, – Юнги выставляет перед собой ладони. – Простите меня. – Все хорошо. Не вини себя. – Мне правда жаль, но тут я вам не помощник. – Не волнуйся. Мы придумаем другой способ.       Юнги откидывает полы своего распахнутого серого ханбока и достает из кармана штанов тот самый кинжал, что приставлял ему к горлу, аккуратно сидящий в ножнах. – Держи. Это тебе на случай, если он снова полезет к тебе.       Чимин смотрит неуверенно, но принимает подарок и прячет в рукаве. – А теперь пойдем к людям.

* * *

– Ты ведь был прав, – таращась в потолок со своей кровати, заявляет Тэхён. – Когда почуял, что что-то не так.       Чимин кивает сам себе, точно так же разглядывая тени на потолке, которые бросает прозрачный тюль, когда ветер из открытого окна развевает на свету керосиновой лампы. – Рано или поздно это должно было произойти. Народ голодает. Семьи загибаются без отцов, потому что одна женщина не может тянуть на себе и детей, и хозяйство. Как получилось, что мы с тобой вынуждены тянуть на себе наши семьи с шестнадцати лет? А каково семьям, где нет взрослых сыновей? Все деньги уходят только на хотелки императора Мина. Вспомни, когда в последний раз королевский двор был чистым? Когда по плитке не была размазана запекшаяся кровь, когда головы не болтались на веревках и их не клевали вороны?       Чимина передергивает. – Тебе не стоит говорить о таком в стенах замка, Чимини. Сам знаешь, у императора везде уши. Давай хотя бы окно закроем. – Не надо. И так в этих стенах тошно. Воздух хоть как-то приводит в чувства. Да и мне уже наплевать как-то. Я знаю, что должен помогать матери, зарабатывая тут деньги, но иногда думаю о том, что лучше бы мне тоже оттяпали голову. – Не говори так! – Тэхён поднимается с кровати и заползает на чиминову, укладываясь рядом. – Не надо! Скоро все изменится, вот увидишь!       Чимину бы очень хотелось в это верить, но верится слабо. Плохое предчувствие не покидает его. Поэтому он просто переворачивается на живот, чтобы положить голову на плечо друга, как всегда отдергивая подальше свои волосы. – О чем ты говорил с господином Юнги? Он спрашивал тебя, можешь ли ты убить его брата? – Откуда ты знаешь? – Чимин непонимающе поднимает брови на него. – Когда собрание закончилось, только было ты вышел из таверны, как один из старших аджосси спросил у него, «сделает ли он это?», и когда Юнги сказал нет, многие были возмущены. Юнги же сказал, что они не могут положить ответственность за чужую жизнь на тебя, потому что каждая душа, какой бы черной она не была, чего-то да стоит, и ты не должен брать на себя этот груз и вечное клеймо, даже если это и во благо. Тогда Чонгук шепнул мне, что именно об этом Юнги и спрашивал тебя.       Чимин немного задумывается. – Я думал об этом… – говорит спустя какое-то время. – Думал, смогу ли убить его. Но понял, что нет. Я не способен на это. Как бы сильно порой мне не хотелось разбить его голову о его же трон, я знаю, что у меня кишка тонка. – Тем не менее Юнги дал тебе нож. – Лишь на всякий случай. – Ты рассказал ему? О том, что Агуст делает с тобой. – Он сам все понял и без слов. Возможно, поэтому я еще более подходящий кандидат на убийство императора. Я бы мог использовать это убийство как собственную месть, но я не могу. Все же… никто не разберется с ним лучше, чем сам Юнги. – Ты уверен, что Юнги можно доверять? Все же они братья. – Я не знаю, Тэ. Но мне хочется ему верить. Как говорится: глаза – это зеркало души. Глаза Агуста всегда были будто безумными, а у Юнги они… совсем другие.

* * *

      В следующий раз Чимин встречает Юнги неожиданно. Он идет днем по базару от матери и будто сталкивается с чужим уставшим суровым взглядом, кинутым на него из-под соломенной шляпы. Для Чимина время будто замедляется, и он успевает задержаться взглядом на проходящей мимо фигуре. Поначалу он даже думает, что ему показалось, но потом его резко хватают за локоть и затаскивают в какую-то щель между двумя лавками. – Господин? – Чимин почему-то совсем не пугается. – Я же сказал, что ты можешь обращаться ко мне по имени.       Юнги фыркает и… улыбается искренне. И эта улыбка тоже так не похожа на улыбку его младшего брата, она не безумна, хоть в ней и есть толика той хищности. Чимин засматривается почему-то, даже сам не знает, теребит пальцами подол пестрого голубого ханбока. – Как ты? – Вы выловили меня, чтобы спросить об этом, Юнги-щи? – Чимин почему-то не может не улыбнуться в ответ. – Почему вы вообще разгуливаете тут? Вас же могут увидеть! – Не волнуйся. В любом случае мне нужно узнать обстановку и разведать территорию. Просто увидел тебя и решил поинтересоваться, все ли у тебя в порядке. – Вам не стоит так за меня волноваться. И нет, сегодня я не видел императора, если вы об этом. Да и на сегодня танцы за ужином не запланированы. – Что ж, рад слышать. Как обстановка в замке? – Пока все спокойно. По крайней мере, я не видел, чтобы что-то было не так. Но люди, которые были вчера на собрании, обсуждают все сугубо за закрытыми дверями, а из дворца там были только мы с Тэхёном и две кухарки. – Вот кстати о кухарках. Если я раздобуду яду, можно будет как-то это дело провернуть? – Не думаю. У вашего брата перечень слуг, отвечающих за проверку еды, и даже дегустаторы. К тому же он ест строго из серебра, поэтому яд в тарелке или бокале сразу будет обнаружен. – Что ж. Подумаем еще.       В следующий раз они видятся уже вечером, когда они с Тэхёном и Чонгуком снова приходят на собрание. Юнги ничего не говорит Чимину, даже не здоровается, но долгий взгляд глаза в глаза будто вместо приветствия оставляет после себя приятные мурашки по коже.       Это становится их традицией. Они никогда не говорят друг другу приветствий или прощаний, просто смотрят в упор. И Чимин, почему-то, от этих взглядов чувствует себя будто защищенным. Тэхён удивляется, как Чимин так спокойно реагирует на принца, ведь тот как две капли воды похож на брата, но Чимин уверен – они абсолютно разные. Юнги быстро набирается у своих уважения, становится будто частью простого народа, избитого и уставшего. Они каждую ночь разрабатывают всевозможные планы, решая, когда и каким образом можно обойти охрану, и все, казалось бы, прекрасно, но…       Чимин прикрывает глаза, пытаясь не смотреть на императора перед ним, пока привычно в белых сатиновых тканях танцует. Он обещает себе, что скоро все это закончится, но Агуст сжирает его глазами, прижимая к груди верхнюю часть ханбока Чимина и с наслаждением вдыхает его запах. Его ноздри раздуваются, глаза иногда будто готовы выпрыгнуть из орбит, а рот – то тонкая полоска, то похабная ухмылка. Чимину тошно от этого. У него все сводит от ужаса, когда он слышит каждый чужой вдох его запаха, Чимину хочется сбежать в трактир, в котором собрание уже скорее всего закончилось, потому что там люди на его стороне, там о нем заботятся.       Когда император неожиданно прижимается сзади, рукой одной обвивает его пояс, а другую запускает в волосы, Чимин готов плакать, потому что чувствует, как чужое возбуждение прижимается к его бедру. Чимин надеялся, что сегодня без этого обойдется. Чужой нос втягивает воздух где-то у его виска. – Господин, пожалуйста… – просит еле слышно Чимин, слеза все-таки катится с глаз. – Чего ты хочешь? – интересуется император так же тихо, но с усмешкой. – Отпустите меня, – Чимин тихо плачет. – Чимин, ты же знаешь, я могу дать тебе все, чего попросишь. Хочешь, осыплю тебя золотом? Украшениями? Только скажи, я все сделаю, – шепчет Агуст, будто змей-искуситель. – Просто отпустите меня, прошу!       Чимин уже умоляет, но Агуст лишь разворачивает его к себе лицом за бедра, носом ведет по лицу, заставляя Чимина жмуриться, слегка опускает ткань с чужого плеча и наступает, пытаясь подойти ближе к кровати. – Почему ты такой? Ты же знаешь, что тебе не избежать этого? Чего ты боишься? – Агуст аккуратно подводит Чимина к кровати. – Господин, прошу!       Чимин легонько упирается в чужие плечи и, от неожиданности, столкнувшись ногами с кроватью приземляется на зад, и его охватывает животный страх, когда император склоняется над ним так низко, что Чимину приходится опрокинуться спиной на кровать, лишь бы чужие губы не контактировали с его кожей. В таком состоянии он даже не помнит, что у него в кармане есть кинжал. – Пожалуйста!       Чимин плачет, упираясь руками в чужую грудь. Он уже не видит императора из-за слез, и от этого только хуже. Тот пытается дернуть за конец пояса, чтобы развязать его, и хватает Чимина за голую лодыжку, и Чимину ничего не остается, кроме как свободной ногой коленом заехать императору между ног и, воспользовавшись заминкой, выскочить из-под чужого тела и вылететь из комнаты.

* * *

      Когда Чимин, привычно, зареванный несется через спящий город, ему становится немного легче, когда он видит, что из двери в подвал таверны льется свет. Он спускается по ступеням, залетает в подвал, и множество взглядов тут же устремляются на него, а он истерически плачет, задыхаясь от недостатка воздуха. – Чимини! – Тэхён подлетает к нему, протягивая руки, потому что уже знает, что произошло. – Не трогай меня! – в истерике кричит Чимин, обхватывая себя руками.       Тэхён останавливается, не зная, что ему делать. Чонгук за ним хватает его за локоть. Чимин готов упасть на колени, а все остальные во главе с Юнги в ужасе смотрят на происходящее, не зная, что и сделать. – Уже поздно. Давайте на сегодня закончим сбор, – сообщает Юнги людям и поворачивается к хозяйке таверны. – Аджума, принеси вина.       Женщина уходит наверх, люди начинают расходиться, а Юнги подходит к Тэхёну с Чонгуком, пытаясь понять, как лучше себя вести. – Чимини… – тихо начинает он, вытягивая вперед ладони, но не касаясь. – Все хорошо. Сейчас ты в безопасности.       Чимин на это шмыгает носом, продолжая плакать. Юнги переводит взгляд на Тэхёна и глазами ему показывает, чтобы они шли домой. Тот еще раз взволнованно оглядывает Чимина, после чего переводит взгляд на Чонгука, и они удаляются. – Пойдем, – тихо зовет Юнги, приглашая пройти глубже и сесть.       Чимин на негнущихся ногах проходит за Юнги наверх, в саму таверну. Юнги держит руки рядом, чтобы в случае чего поймать, но по-прежнему не касается.       Наверху темно. В таверне закрыты двери, свет не горит, лишь маленькая лампа на стойке. Еще днем тут отдыхают и выпивают люди, а сейчас уютная тишь. Женщина ставит на стойку бутылку вина и два жестяных стакана, после чего ретируется наверх, в спальни. Чимин присаживается за стойку, ближе к лампе, пока Юнги с другой стороны от стойки наливает в стаканы вино и вручает один Чимину. – Выпей.       Юнги просит так же тихо, руку далеко не убирает, потому что видит, как чужие ладони трясутся, грозясь расплескать все. – Выпей, Чимин, давай, – подбадривает Юнги.       Чимин все-таки прикладывается к стакану и быстро осушает его, крепко сжимая металл пальцами. – Он снова делал это?       Юнги звучит максимально серьезно и даже как-то… зло. Чимин только кивает в ответ, опуская стакан на столешницу и вытирая слезы рукавами. Юнги наливает ему еще. – Ты можешь выговориться, если хочешь. Или выплакаться.       Чимин снова подносит стакан к губам, но в этот раз делает только пару глотков. – Каждый раз… – Чимин сипит. – Каждый раз он все… настойчивее. А мне все страшнее. Он говорит… что я знаю о том, что это произойдет. И самое ужасное, что я понимаю… что он прав, рано или поздно я не смогу остановить его… И от этого так страшно… Это такое унижение… когда он как последний извращенец нюхает мой ханбок, мои волосы… Сегодня у него получилось завалить меня на кровать. Он и вправду попытался раздеть меня, схватил за… за лодыжку… – голос Чимина срывается. – Мне пришлось ударить его коленом между ног, чтобы успеть убежать. За это меня точно убьют… – Прямо за щиколотку? – Юнги ужасается.       Чимин на это только кивает и снова всхлипывает, будто готовый снова разреветься. Юнги пальцем подталкивает стакан в чужих руках выше к лицу, и Чимин снова жадно пьет. – Меня казнят! Я ударил его! Тем более между ног! И он был возбужден!       Юнги морщится, будто представляя чужую боль. – Я не думаю, Чимин, он слишком зависим от тебя, чтобы казнить за такой проступок. Но то, что он наверняка в ярости – это очевидно.       Чимин снова кивает. Чужие слова его немного успокаивают. – Я так боюсь, что рано или поздно он сделает это, – уже спокойно продолжает Чимин. – Мне постоянно тошно от самого себя. Что я не могу ничего с этим сделать. – Ты не думал о том, чтобы просто уйти? Перестать танцевать при дворце. – Я не могу. У меня есть старенькая мама. И маленькая сестра. Если я не буду зарабатывать деньги, им не прокормиться. Маминого здоровья хватает на хозяйство, но этого недостаточно. Даже если бы я пошел работать своими силами, я бы не смог обеспечить их, да и я откровенно не гожусь для такой работы. А в замке мне платят хорошие деньги. И даже больше, чем другим танцорам. При этом в замке у меня есть комната, меня кормят и одевают, а все деньги я могу отдавать маме. Мне было пятнадцать, когда я попал в королевский двор, мы только начали жить хорошо, а через год, когда ваш брат стал императором, отца казнили, потому что он был в линии сопротивления. Всех, кто был против изменения политики и поднятия налогов, казнили тогда. Мама еще больше потеряла здоровья с горя. Она, конечно, не знает про все, что со мной происходит, но это и не обязательно, иначе ей будет еще хуже. Она слишком стара и слаба, чтобы пережить такое. И уж лучше я стану шлюхой императора, чем допущу, чтобы мои родные голодали.       Юнги на это тяжело вздыхает. – И как долго он… делает все это?       Чимин прикидывает на пальцах. – Ну… год я танцевал еще при ваших родителях, потом год при нем, после чего он начал оказывать мне знаки внимания. Выходит, уже два года, как я от него бегаю.       Юнги снова тяжело вздыхает. – У нас появилась одна идея. О том, как можно его устранить. Поэтому… Потерпи еще немного. И все будет хорошо, я обещаю. – Что за идея? – Я не могу рассказывать. Я доверяю тебе, но чем меньше людей знает, тем лучше, – Юнги наконец берет свой стакан и залпом осушает. – Тебе легче? Может, прогуляемся на свежем воздухе?

* * *

      Проходит час, а они продолжают рассекать дороги. Юнги, как обычно за пределами трактира, в соломенной шляпе, хотя на улице и нет никого. Они говорят обо всем и ни о чем тоже говорят. Чимин окончательно успокаивается, поддаваясь вину и хорошему собеседнику. Юнги настаивает на том, чтобы они перешли на «ты», аргументируя это тем, что абсолютно со всеми так общается. Чимин рассказывает про дом, про родителей и сестру, рассказывает, как любит танцевать. – Конечно, папа не особо любил то, чем я занимаюсь, но, когда меня пригласили танцевать перед королевским двором, очень мной гордился. Я думаю, его ворчания о том, что я должен заняться мужской работой, были лишь напускными. Вероятно, мы жили бы сейчас в достатке и счастливо, если бы все так не сложилось. – Мне очень жаль и в то же время стыдно перед народом, что я не смог предотвратить весь этот ужас, – делится Юнги, и они присаживаются на ступеньку фонтана на площади. – Но ты же не виноват, верно? – Никто не виноват. Никто не знал, что происходит в голове моего младшего. А ведь все было так замечательно. Я готовился к тому, что сяду на трон в двадцать один год. Отец гордился сыновьями, мама любила нас одинаково. Мы были с братом дружны и неразлучны. Все началось четыре года назад. Ты тогда уже танцевал у нас. Я помню, как мы просто дурачились с Агустом, катаясь на лошадях по лесу. Нам было по восемнадцать. А потом он свалился с лошади прямо в нору какого-то животного, там было что-то вроде гнезда из веток, и он чуть было не выколол себе глаз. Шрам был огромный. А иметь шрамы на видных местах высокопоставленным людям нельзя, думаю, ты знаешь об этом. И поэтому Агуста хотели отстранить от королевского двора. Разумеется, он бы не перестал быть принцем, королевским сыном, но официально бы его не было, он бы не появлялся перед народом. Я считал это несправедливым. Решил заступиться за брата и сдуру собственноручно раскроил себе кожу на глазу. Родители были в ужасе. Но других претендентов на трон не было, они не могли отстранить и меня, поэтому все закончилось на ничём.       Так прошел год, и вот, нам по девятнадцать. Я иду в сторону тронной залы по коридору и слышу, как мой отец зовет на помощь. Залетаю в его кабинет, он на полу, весь в крови, в животе нож. Я, не раздумывая, кинулся к нему, падаю на колени, в ужасе зову слуг на помощь, придерживаю его голову и рану, говорю, что все будет хорошо. А он сказать ничего не может, но глазами мне стреляет, я поднимаю голову и вижу, как в углу с самой безумной улыбкой стоит он. Мой брат. А потом начинает звать на помощь. Прибегают слуги, мама, а тот с ужасом в глазах заявляет, что видел, как я засадил нож отцу под ребра. Разумеется, мне никто не поверил.       Когда я коротал ночь в подземелье, ожидая суда над собой, все еще весь в крови отца, он пришел и рассказал мне все. Как с самого детства ненавидел меня за то, что я старший. Он так был обижен на судьбу, на то, что не может стать императором, что поехал крышей. Вся его братская любовь ко мне была лишь притворством. Отца он тоже терпеть не мог, потому что считал, что он с чего-то должен был подумать, что Агуст лучший претендент на трон, а не я. В итоге он решил, что, подставив меня, уберет меня с дороги. А убив отца, ускорит время своего восхождения на трон.       Меня хотели казнить. Мама не дала. Как бы ужасно я не поступил, оставался ее сыном. Тогда меня решили изгнать, и изгнание меня бы и убило. Меня переодели, остригли и отправили к границе. На границе я узнал о том, что мама тоже умерла. Якобы с горя сердце не выдержало. Но похороны правителей проводятся прилюдно, а ее похорон не было, тогда я понял, что Агуст убил и ее. А меня отправили за пределы империи. Так я оказался в соседнем государстве, в дремучем лесу, полном диких животных, без еды, с пустыми карманами и связанный от плеч до пояса. Один бог знает, как я выжил. Упал на землю, пришлось тереть веревку, что была у ладоней, о камни и дерево, содрал руки в кровь, но все-таки сделал это, а потом просто… шел. Шел, и все. Питался всем, что найду, падал в голодные обмороки, спал на дереве, чтобы меня не сожрали. Выяснил, что медведи лазят по деревьям. Дней пять мне понадобилось, чтобы дойти до опушки.       А там озеро. Господи, как же я был счастлив чистой воде. Напившись и отоспавшись, понял, что надо что-то делать. В воде нашел старый, ржавый и тупой нож. С помощью него и только него я сделал себе веревку, потом удочку, научился высекать огонь. Через дней так дюжину, пока я питался полусырой рыбой, ягодами, грибами и озерной водой, появился рыбак. Оказалось, недалеко был город. Я насобирал полудрагоценных камней, наплел веревок, наделал всякой ерунды и пошел торговать. Делать ничего не оставалось. Год изгнания потребовался, чтобы приспособиться окончательно, и в итоге я стал торговцем плетеных изделий. Веревки, шляпы, корзины и всякое такое. Кто бы мог подумать, что я выживу? Я обещал себе, что домой не вернусь, я, в общем-то, неплохо жил в последний год. А потом на рынке встретил скитающегося торговца. Он признал во мне меня и за бутылкой соджу рассказал, что тут творится. Я поведал ему свою историю. Разумеется, он поверил мне. Как можно было не поверить в то, что жертва – я, а не Агуст, когда он творит такое? Он долго уговаривал меня. После того, как я осознал, что нужен людям, согласился, и он привез меня сюда. – Он правда убил ваших родителей?! – в ужасе рассматривая свои ладони, спрашивает Чимин. – Да. Но если быть точным, то только отца. Сегодня… к нам присоединился один из солдат стражи и рассказал мне, что мама жива. Агуст сказал всем, что она мертва, но, видимо, у него не поднялась рука на нее, и он просто запер ее в ее же спальне и приставил стражу. Получается, она три года не выходит за пределы своих покоев и купальни. Конечно, ей приносят еду и все необходимое, за ней ухаживают, но она не может покидать свое крыло замка.       Чимин поворачивается, чтобы посмотреть на собеседника, немного нагибается, чтобы заглянуть под шляпу, и видит так много боли в чужих глазах. – Если мы справимся, то она будет свободна, – подбадривает Чимин, опуская ладонь на чужую, расположенную рядом на камне.       Юнги смотрит внимательно то в глаза, то на чужую ладонь, пропуская через чужие пальцы свои. – Ты прав. Хотя бы ради нее я готов рискнуть.       Юнги снова смотрит на их сплетённые пальцы. – Тебе… не противно? – неуверенно спрашивает он.       Чимин непонимающе вскидывает бровь в ответ, а Юнги более уверенно перехватывает чужие пальцы. – От того, что я касаюсь тебя. – А должно быть? – Не знаю… Мы же… похожи с ним… – Я тоже так думал… но… это не так. Вы абсолютно разные. Вы по-разному говорите, думаете. Он часто скалится как-то безумно, а ты нет. Он смотрит на меня, как на кусок мяса, а ты, как…       Чимин не договаривает, потому что не знает, какое слово подобрать. – Как? – Юнги чуть наклоняет голову.       В этот момент Чимин понимает, как близко они сидят. Непозволительно близко, будто секретничают, лицо Чимина буквально находится под чужой шляпой. Чимин смотрит в чужие глаза, пытаясь подобрать слово, которое не договорил, но не может. Потому что чужие глаза смотрят на него… нежно? – Не знаю, – сознается Чимин шепотом.       Воздух вокруг них густеет. – Хочешь, поделюсь одним секретом? – еле слышно интересуется Юнги. – Хочу, – честно отвечает Чимин. – Я не знаю, стоит ли вообще об этом говорить. Я не хочу отталкивать тебя. Но… знаешь, почему я помню тебя еще с того времени?       Чиминово сердце заходится в бешеном ритме. – Почему же? – Не только Агуст засмотрелся на тебя тогда, – признается Юнги, глядя прямо в глаза. – У нас было что-то вроде негласной шуточной конкуренции. Вернее, я думал, что шуточной. Только я, будучи восемнадцатилетним юношей, начитавшимся всякого, думал именно о высокопарном, нежном и платоническом, а брат, видимо, о совершенно противоположном.       У Чимина перехватывает дыхание, потому что ему только что буквально признались в чувствах. Он хлопает глазами и не может выдавить из себя даже вздоха, пока Юнги все так же смотрит ему в глаза, и Чимину приходится их опустить, чтобы сбавить возникшее интимное напряжение. Он не удерживает смущенной улыбки, что заставляет Юнги, ожидавшего чужой реакции, расслабиться. – Давай я провожу тебя до ворот? Тебе нужно отдохнуть.

* * *

      Лампа загорается, и Чимин вздрагивает от неожиданности, все еще держась за ручку двери в свою комнату, а Тэхён, сидящий у этой самой лампы, сдувает огонь со спички. – Ты чего не спишь? – вопрошает опасливо Чимин, проходя вглубь комнаты, к другу.       Тэхён, услышав чужую интонацию, облегченно выдыхает, поправляет челку, встает и подходит к другу. – Я волновался! – жалуется Тэхён, обнимая. – Все хорошо, я же был с Юнги. – Когда ты влетел в таверну, все определенно точно не было хорошо.       Тэхён проводит друга за руку дальше, усаживает на кровать и сам садится на свою, напротив. – Все хорошо, мне уже лучше, – успокаивает Чимин. – Я бы даже сказал, слишком хорошо.       Чимин смущенно улыбается. У него до сих пор жжет мизинец от телесной памяти, он до сих пор чувствует, как они с Юнги, направляясь к замку, скромно сцепились мизинцами. Смущенно хихикает, вспоминая, как сильно испугался Юнги, когда Чимин запнулся, а ему пришлось его поймать. Испугался того, что прикоснулся к чужим ребрам ладонями, испугался, что Чимину из-за этого может стать некомфортно, но Чимин лишь смутился и извинился за свою неловкость. Вспоминает, как они неловко мялись у ворот, потому что не знали, как правильней на сегодня расстаться. – Чимин, я… – тянет неуверенно Тэхён. – Не пойми меня неправильно, я очень волнуюсь за тебя, и ты… только не говори, что господин Юнги тебе нравится. – Почему? – Чимин смущенно улыбается. – Я просто… нервничаю из-за того, что с тобой происходит вот уже два года, и... из-за этого получаю диссонанс. Ты точно не испытываешь дискомфорта из-за… из-за того, что они похожи? – Правда, Тэхён. Не волнуйся так. Юнги замечательный, он не сделает больно, и нет, я абсолютно не вижу в нем его брата. – Ты уверен, что это не разобьёт тебе сердце? Он вернулся, чтобы помочь нам, ему сейчас не до всего этого. – Об этом тоже не волнуйся. Все хорошо, правда. Я, кажется, влюблен… и, вероятно, это взаимно… поэтому… – Для меня главное, чтобы ты был счастлив, Чимина, – Тэхён берет его за руки и смотрит прямо в глаза. – Поэтому будь аккуратнее, хорошо? – Хорошо. А теперь давай ляжем спать. Скоро рассвет.

* * *

      Чимин просыпается слишком поздно и позволяет себе еще подремать. Из-за вина он очень крепко спал, и ему снилось, как они с Юнги гуляли. Он улыбается вчерашним воспоминаниям, прокручивая их в голове с того момента, как они вышли прогуляться. В комнате гуляет вольный прохладный ветер, колыхая шторы, за окном, на удивление, поют птицы, а не кричат во́роны. Тэхёна нет, видимо, убежал чуть свет к Чонгуку в кузницу. Чимин одевается и пританцовывает по комнате под мелодию, которую мурлычет себе под нос. Где-то за воротами, в городе, кричат люди, может, торговцы зазывают осчастливить их покупкой или что-то еще. Чимин протанцовывает мимо окна и краем глаза видит фигуры во дворе. И тут же останавливается, потому что ворота замка всегда закрыты и не пускают посторонних.       Чимин подходит ближе к окну, поднимает тюль, проходя под ним на миниатюрный балкончик, и так и столбенеет. Потому что посреди двора Юнги. Его окружают его люди, почти все те, кто обычно собирается в таверне. На огромном балконе перед ними Агуст. Упирается локтями в перекладину и сверлит глазами брата. – Ну так что? – кричит ему Юнги. – Отсечешь мне голову? Благородный чертов правитель! Что ты сделал с нашим домом? С городом, в котором люди жили счастливо? Я тут, перед тобой, и я прошу тебя, хоть раз в жизни поступи блять как мужчина, а не истеричка на троне! Выйди ко мне и попытайся убить своими руками, как ты сделал это с отцом! Кто победит, того и трон, как тебе идея? Ты ведь всегда хотел быть первым! Так докажи, что из нас двоих ты первый! Докажи это честно, а не так, как ты сделал это три года назад! Или что, у тебя кишка тонка? Сможешь выйти против того, кто выжил в изгнании? Если ты ёбаный трус, то лучше скажи мне об этом в глаза, но тогда раз и навсегда станет понятно, кто из нас первый! Либо ты убиваешь меня, избавляя от мучений, либо я забираю у тебя все обратно себе!       Чимин в ужасе задерживает дыхание и в полной тишине слышит, как стучит его сердце в висках. Агуст молча вытягивает вперед кулак с оттопыренным большим пальцем и переворачивает его вниз. Из всех щелей двора высыпается куча стражи, заполняя двор и сжимая банду в кольцо. – Как тебе такой вариант? – равнодушно интересуется Агуст, когда Юнги и всех его людей скручивают. – Я остаюсь там, где заслужил, а ты наконец-то подыхаешь! – последнее слово он неожиданно громко выпаливает. – Уведите их! На рассвете всех под топор!       Чимин падает на колени и закрывает рот ладонями, в его груди что-то сильно сжимается. – Гребаный трус! – кричит в ярости Юнги. – Вот почему ты всегда был вторым! Ты чертов блять сумасшедший ублюдок!       Когда Юнги прижимают к земле, он еще успевает кричать ругательства и плеваться ядом. Заплаканное лицо Чимина между прутьев балкона – последнее, что он успевает увидеть перед тем, как ему на голову надевают мешок.

* * *

      Чимин ходит взад-вперед на протяжении часа. И в чем заключался план Юнги? В том, что Агуст должен был согласиться на дуэль? Как смешно и глупо. Единственная вещь, в которой Юнги был прав, это то, что Агуст чертов трус, именно поэтому он бы и не согласился. Чимин не может успокоиться и перестать плакать. Он буквально задыхается от безысходности. Самое ужасное, что он не может ничего сделать. Как всегда. Если бы у него были силы просто убить Агуста в его спальне, как все и хотели, было бы куда проще. А так получается, что он полностью бесполезен. Чимин думает, что он сошел с ума и ему нечего терять, раз он спускается в подземелье замка. У входа в темный сырой зал три тюремщика, и Чимин у самого входа из дворца в подвалы опрокидывает тяжелую вазу. Пока тюремщики несутся узнать, что происходит, он проскакивает внутрь, оказываясь в зале с камерами. Он быстро несется по нему, кидая взгляд на каждую. – Чимин? – слышится голос, и Чимин разворачивается, кидаясь к камере, где Юнги уже схватился руками за перекладины решетки, чтобы подойти ближе. – Какого черта ты тут делаешь?! – Скажи мне, чем ты думал! – кричит на него Чимин, прижимаясь так же к прутьям, хватаясь за них руками.       Между их лицами половина руки, глаза в глаза как обычно, а глаза обоих наполнены болью и отчаянием. – Тебе нельзя тут быть! Если кто-то увидит, тебя тоже казнят! – Мне уже все равно, я не могу тебя тут оставить! – Нет, можешь! Ты сильный! Уходи! – Неужели ты не понимаешь, что нет! Не могу! – Чимина снова пробивает на слезы. – Я устал, что не могу ничего сделать, чтобы помочь, поэтому я должен сделать что-то хотя бы сейчас! – Ты ничем не можешь помочь, Чимини! – Юнги просовывает ладонь между прутьев и опускает ее на чужую щеку. – Иди в комнату! Или в трактир! И жди там, пока все это не закончится! – Я так не могу! Я же говорил тебе вчера, что… – Чимин не договаривает, потому что его осеняет. – Нет… – Юнги будто читает чужие мысли. – Чимин, нет! – Я придумал, я знаю, что я могу сделать!       Чимин уже срывается с места, чтобы уйти, но Юнги перехватывает его за руку, притягивая обратно к решётке. – Нет, Чимин, не смей, слышишь?! – Юнги с силой сжимает его запястье. – Это слишком высокая цена! – За твою жизнь не так уж и дорого. – Ты не обязан! – Юнги заламывает брови и кажется, что его тоже сейчас пробьет на слезы; он снова опускает ладонь на чужую щеку, второй рукой продолжая сжимать чужую руку. – Я же сказал тебе вчера, что ради того, чтобы мои родные жили, я готов на что угодно, даже если мне придется стать шлюхой императора. – Чимин, прошу! Оно того не стоит! – Прости… – Чимин зеркалит чужое движение, свободную руку опускает на чужую щеку. – Прости, я должен!       Он подается вперед, вжимаясь лицом в решетку, чтобы коснуться на мгновение чужих губ, после чего с тихим и отчаянным «я люблю тебя» выдергивает руку из чужой хватки и срывается подальше от клетки. – Чимин! Стой! Прошу, не надо! – кричит Юнги вслед. – Прости! – Чимин не оборачивается. – Подожди! Дай мне кое-что рассказать тебе! Ты должен знать!       Но Чимин игнорирует, уносясь прочь и стирая на ходу рукавами слезы.

* * *

      Когда Чимин подходит к нужным дверям, он уже не плачет. Он успевает смириться со своей участью и полон решимости, поэтому аккуратно стучит в дверь, прежде чем войти.       В комнате накурено, Агуст сидит в своем кресле, потягивая табак из трубки, его волосы полностью распущены, а ханбок распахнут. – Господин… – начинает Чимин. – Не ожидал тебя тут увидеть. Что-то случилось? – Агуст шире расставляет ноги и затягивается, кажется, будто он не помнит, как еще вчера Чимин ударил его. – Я… пару часов назад я случайно стал свидетелем происходящего, наблюдая со своего балкона. Значит… это правда, что ваш брат жив? – Это лишь временная проблема. Перед рассветом его казнят, – равнодушно отзывается Агуст. – Извините за такую дерзость, это, конечно, не мое дело, но… разве это не жестоко? Он же ваш брат. – Поверь, он этого заслужил. – Даже если и так… убивать родных людей… вы не находите, что это слишком? – А что ты предлагаешь? Помиловать? – Агуст усмехается. – Ты слишком по-наивному добр, Чимин. – Может быть, но разве вас не будет мучать совесть? Даже если ваш брат и сделал что-то плохое, разве изгнание не есть самая страшная кара? – Как видишь, нет, раз он вернулся, – Агуст поднимается с места и подходит. – Я не понимаю, чего ты добиваешься? – он поднимает с плеча Чимина прядь его волос, пропуская через пальцы. – Я просто… я понимаю, что не могу говорить такое вам, но… я просто хочу побыть вашей совестью.       Агуст заинтересованно усмехается. – Разве не приятнее и благороднее просто отпустить его? Снова отправить в изгнание. А если вернется снова, тогда уже казнить. – Даже если так, какая мне с этого польза? Если я казню его, я наконец успокоюсь, смогу нормально спать, отомщу за смерть родителей и за его наглость. А если отпущу, какая с этого будет выгода? Что я с этого получу?       Чимин понимает, что вот оно, подходящее мгновение, чтобы все правильно обставить, поэтому он стискивает всю свою храбрость в кулак. – Ну… может быть… меня… – опустив голову, тихо произносит он.       Агуст снова заинтересованно поднимает бровь. – То есть ты… готов предложить мне себя… в обмен на жизнь незнакомого тебе отвратительнейшего негодяя… потому что в тебе взыграла совесть?       В Чимине все сжимается от страха, но он покорно кивает. – Интересное предложение, – как-то хищно усмехается император.       Он тычет пальцем Чимину в подбородок, чтобы поднять его голову и заглянуть в глаза. Чимину страшно смотреть в чужие безумные глаза, но он пытается хотя бы выглядеть уверенно, держит перед глазами образ Юнги, чтобы помнить, ради чего он делает это все. – А я ведь говорил, что рано или поздно ты сам ко мне придешь? – Агуст самодовольно улыбается, отходя к кровати и присаживаясь на ее край. – Раздевайся, – командует максимально холодным голосом.       Чимина пробирает холодными мурашками, глаза начинает щипать, и он просто закрывает их, чуть опуская голову. «Думай о Юнги! Думай о Юнги! Думай о Юнги!» – кричит он сам себе в своей же голове и развязывает пояс. Тело сковывает животным страхом, не давая нормально двигаться, но Чимин через силу, максимально медленно, вытягивает пояс и скидывает с плеч черный ханбок, оставаясь в тонком и белом, в котором обычно танцует. Агуст наблюдает с любопытством. Чимин держит перед глазами улыбку Юнги и теплый взгляд из-под шляпы, просит мысленно прощения и развязывает еще один пояс. Ханбок тут же разъезжается, оголяя грудь. – Иди сюда, – командует тихо Агуст.       Чимин на негнущихся ногах тихо подходит к императору, так и не поднимая на него глаз. Тот берет за локоть и тянет на себя, второй рукой хватает за колено, тем самым заставляя залезть себе на колени. Чимин стискивает зубы и пытается не дать слезам хлынуть через закрытые веки, когда Агуст привычно запускает руку в его волосы, второй оглаживает бедро через ткань штанов от колена до пояса, тянет воздух у чиминовой шеи. Чимин бедром чувствует в очередной раз, как император с полтычка заводится. – Так… – Чимин пытается скрыть слезы в голосе. – вы пощадите брата?       Агуст тяжело вздыхает, оглаживая обеими ладонями чужие ребра. – Чимин, ты же понимаешь, что, даже ради тебя, я не могу сохранить ему жизнь?       Чимин в ужасе резко распахивает глаза, от чего сдерживаемые слезы катятся по щекам. – Но вы обещали! – восклицает он. – Я тебе ничего не обещал.       Перед тем, как чужие губы успевают коснуться чиминовой кожи, Чимин отталкивается руками от чужих плеч, но Агуст успевает схватить за бедра и резким движением разворачивается, заваливая Чимина на кровать и оказываясь к нему вплотную между чужих бедер. Чимин пытается вырваться, чуть ли не начиная биться в конвульсиях. – Прекрати! – рявкает Агуст. – Почему ты вечно сопротивляешься?! – он заламывает чужие руки над головой, хватая своей ладонью за скрещенные запястья. – Сколько можно?! – его рука хватается за кромку чиминовых штанов и пытается их стянуть. – Ты! Все равно! Никуда! От меня! Не убежишь!       Чимин шипит болезненно от сильной хватки. Страх, неожиданно, сменяется яростью, он максимально сгибает колени, чтобы не дать стянуть с себя штаны, вырывает одну из рук из чужой хватки и, быстро вытаскивая нож из кармана, рукоятью со всей силы бьет по чужому затылку, пулей выскакивая, как и в прошлый раз, из-под чужого тела и вылетая за дверь, пытаясь на ходу запахнуть ханбок.

* * *

      Чимин залетает в свою комнату, зареванный и убитый своим горем. Он смахивает в ярости с туалетного столика все вещи и падает на пуф, пряча лицо в ладони и заходясь в громком плаче. Вероятно, ему нужно быстро уходить из замка, если он не хочет нарваться на неприятности, но ему так все равно. Он растирает ладонями красное лицо и смотрит на себя в отражении зеркала. Жалкий. И бесполезный. Его волосы растрепаны от елозений по кровати и чужих рук, в последний момент пытавшихся поймать за волосы, спадают по плечам и лишний раз напоминают о чужих руках и его невозможности что-то сделать. Чимин снова просит в своей голове у Юнги прощения за то, что не может ничем помочь. Хочется умереть. Хочется никогда не рождаться, чтобы не чувствовать всего этого. Чимин в очередной раз смотрит на себя в зеркало, тянет руки за голову, снимая заколку, чтобы пряди, обрамляющие лицо и собранные назад, упали и прикрыли этот стыд. Чимин опускает руки и кистью чувствует спасительный нож в кармане. Его заплаканные глаза очень завораживающе отражаются в лезвии.

* * *

– Тебе обязательно идти туда? – Чонгук взволнованно осматривает ворота в замок, которые все ближе и ближе. – Пойми, Тэ, это может быть небезопасно в данный момент. – Мне все равно! Я должен сказать Чимину! – Тэхён даже не пытается остановиться. – Он по уши в Юнги, Юнги стал тем, с кем Чимину легче. Мы не можем молчать, мы должны сказать ему! – Как ты себе это представляешь? Ему и так тяжело из-за Агуста, а ты хочешь вывалить на него то, что всех наших во главе с Юнги повязали и будут казнить?       Чонгук все-таки хватает Тэхёна за запястье, пытаясь остановить, и Тэхён поворачивается к нему, раздраженно выдыхая. – Уж лучше так, чем он узнает об этом, когда будет поздно.       Чонгук вздыхает. – Хорошо. Как только найдешь его, приходите в таверну к оставшимся людям.       Тэхён подается вперед, чтобы чмокнуть чужие губы вместо ответа. – Будь осторожней, прошу, – просит Чонгук, перед тем как отпустить юношу к воротам.       Тэхён влетает в замок быстро. Почти бежит бесшумно по коридору и достигает их с другом комнаты за минуту. Он открывает дверь, залетая внутрь, но Чимина в комнате нет, только насыщенный сладкий запах. Что-то сильно екает в сердце от страха. Где Чимин может быть?       Тэхён оглядывается еще раз и видит разбитую керосиновую лампу и флаконы духов на полу. В замешательстве он подходит ближе, присаживается на колени. Поднимает с пола на уровень глаз длинные черные пряди волос, ужасаясь.

* * *

– О боже, Чимин! – Тэхён облегченно выдыхает и кидается с порога таверны к другу.       Чимин сидит заплаканный на стуле у стойки, Чонгук аккуратно поглаживает его плечо, смотря обеспокоенно. Тэхён падает перед другом на колени и хватается за чужое лицо. Чиминовы волосы отсечены хвостом ровно у линии роста сзади, отчего спереди самые длинные пряди достают лишь до подбородка. – Я так волновался! Я несколько часов искал тебя до самой темноты! – Кажется, вы немного разминулись, он пришел ровно на пять минут позже после того, как я вернулся в трактир, – тихо сообщает Чонгук.       Чимин просто обнимает друга, не говоря ничего, потому что сил уже нет. Тэхён принимает в свои объятия, смотрит через чужое плечо на Чонгука, и тот дает понять, что Чимин все знает. – Мне так жаль, Чимини… – шепчет Тэхён ему, оглаживая короткие волосы на затылке.       Чимин в ответ громко всхлипывает. – Я все видел… И я ничего не мог сделать… – Чимин шепчет ему в плечо. – Я чуть было не отдал себя императору в обмен на жизнь Юнги, но тот отказался его помиловать, – Чимин морщится. – Я такой бесполезный! – Не говори так, хён. Ты сделал все, что смог. Нам ничего больше не остается, кроме как сидеть и ждать, – успокаивает Чонгук. – Будем надеяться, что стража Агуста не пойдет искать источник «фронта сопротивления» и не найдет нас. – Как ты уцелел? Ведь всех повязали, – Чимин оборачивается на Чонгука. – Меня не было с ними. Я хотел пойти, но Юнги не позволил. Сказал, что должны идти те, кто готов жертвовать, а я должен остаться. Напомнил, что у меня мама и четверо младших, а мне всего семнадцать, и, если меня казнят, семья останется без кормильца. – Я тоже хотел идти, – сознается Тэхён. – Но Юнги попросил, чтобы я присмотрел за Чонгуком и в первую очередь за тобой. – Чем они все вообще думали, когда решились на это? – Чимин чувствует, что осип. – Не знаю. Когда хён сказал, что у него есть план, я думал, что он придумал что-то стоящее, он обсуждал это целый час за закрытой дверью с нашим мясником-головотяпом. Но потом он сказал, что просто пойдет туда. Вероятно, он был лучшего мнения о своем брате, раз думал, что тот согласится выйти против него. Юнги вообще хотел идти один, но мясник уговорил его взять людей для подстраховки. И теперь мяснику же и придется перед рассветом отсечь им всем головы. – Я должен быть там, – сообщает Чимин. – Сегодня. Я не могу сидеть и знать, что Юнги казнят. Я хочу быть там в последний момент. – Но, Чимини. Если ты будешь там, то Агуст может понять все, и тогда тебя казнят тоже, – Тэхён взволнованно смотрит на него. – Меня все равно, скорее всего, казнят. Я дважды очень сильно ударил его в попытке сбежать, поэтому мне уже нечего терять.       Тэхён тяжело вздыхает. – Тогда я пойду с тобой. – Я тоже, – кивает Чонгук. – Спасибо.

* * *

      Они приходят к дворцу, когда понимают, что пора. Чонгука бы не пустили во дворец, поэтому они с Тэхёном остаются ждать у ворот, пока Чимин проходит внутрь. Он выбирает укромный угол под левым боком дворцового балкона. По всему двору стоят чаши, в которых горит огонь, и это единственный источник света. Когда приходит время, стража начинает выводить на улицу всех тех, кто пришел во дворец с Юнги. Они все поголовно в черных мешках и связаны, стража «раскладывает» их лицом вниз по двору. На балконе появляется Агуст, его лицо как всегда невозмутимо, он осматривает присутствующих так, будто пришел на скотобойню.       Чья-то рука сзади хлопает по плечу, Чимин в ужасе разворачивается, но видит перед собой одного из солдат, а точнее, того, которого видел в трактире. Тот держит палец около губ. – Хорошо, что ты в порядке, – шепчет. – Сиди тут, смотри и не дергайся.       Чимин не понимает, но оборачивается обратно, а солдат остается стоять рядом. Во дворе появляется палач, одной рукой держащий ящик для головы и топор на длинной рукояти, а второй ведущий за шкирку Юнги. У него руки связаны в кистях, и все тело поперек, а на глазах широкая белая повязка. В Чимине все сжимается, и он закрывает ладонями рот, чтобы не закричать. Агуст выходит из тени балкона к самому краю грузной походкой, его лицо выражает равнодушие, но Чимин уверен, что замечает мелькнувшую на долю секунды ухмылку. Юнги ставят на колени, после чего мясник опускает рядом с ним ящик для его головы и перехватывает поудобнее топор. Чимину думается о том, как тяжело этому человеку, работающему на два фронта, это делать. Лежащие лицом в землю люди не дергаются и, кажется, даже не дышат, тихо ожидая своей участи. – Хочешь что-нибудь сказать напоследок? – интересуется Агуст в полной тишине. – Да пошел ты нахер, мудозвон, – Юнги ухмыляется одним уголком губ.       Агусту, видимо, ответ не нравится. – Выполняй, – после короткой паузы командует император.       Чимин сжимается весь и пытается не рвануть туда, чтобы закрыть Юнги собой. Лезвие топора опасно бликует, отражая в себе языки пламени, когда поднимается вверх. Чимин слышит свист, когда остриё рассекает воздух, и звук удара и подмывается кинуться вперед, но солдат сзади ловит, обхватывает руками, не давая двигаться вперед, закрывает ладонью рот, когда Чимин было готов кричать. Из его глаз тут же начинают течь слезы, и ноги подкашиваются, когда он видит, как чужое тело падает на плитку.       Он готов кричать, вырываться, пока не видит, как тело Юнги поднимается на колени, а потом встает. Юнги стряхивает рассечённые веревки и стаскивает с лица повязку. Чимин не верит собственным глазам. Мясник опускается на колени, открывает ящик и достает оттуда обрез, чтобы передать Юнги. В полной тишине шаги Юнги кажутся увесистыми, а раздающийся выстрел – оглушающим. Чужие руки отпускают Чимина из хватки, но он в шоке не может сдвинуться с места, когда сам солдат направляется к балкону. Упавший на пол Агуст поднимает голову, и его глаза наполнены животным необузданным страхом, когда он смотрит на брата. – Испугался? – усмехается Юнги. – Если ты думал, что я спущусь до твоего уровня, то ты ошибся. Поверь, изначально я хотел тебя застрелить, но потом понял, что это не моя прерогатива.       Солдат подходит сзади к Агусту, перехватывает за шкирку, спускается с ним с балкона и заламывает его лицом в пол прямо напротив Юнги. Мясник с самым невозмутимым лицом начинает развязывать руки лежащим. И тут Чимина прорывает осознанием. – Юнги! – выкрикивает он в тот момент, когда уже срывается в его сторону.       Юнги успевает только обернуться на зов, когда Чимин кидается ему на грудь, и Юнги машинально обхватывает за ребра, прижимая к себе. – О боже, Чимини, я так волновался за тебя! – Юнги сильнее сжимает в объятиях, одной рукой прижимая к своему плечу за затылок чужую голову и утыкаясь лицом в висок.       Агуст поднимает голову и смотрит с шокированно распахнутыми глазами на спину брата и чужую макушку, перед тем как его снова утыкают в землю. – Больше никогда! Никогда так не делай! – кричит Чимин в чужое плечо. – Прости. Об этом никто не должен был знать, все должны были думать, что меня действительно казнят. Я хотел сказать тебе там, в темнице, чтобы ты не сделал необдуманных решений, но ты не послушал меня. Я бы не простил себе, если бы ты позволил ему сделать это с собой!       Где-то сзади открываются ворота, и к освобождённым присоединяется кучка людей во главе с Тэхёном и Чонгуком. – Все хорошо, Юнги, – Чимин отрывает голову от чужого плеча и заглядывает в чужие глаза; его собственные глаза слезятся, но он улыбается счастливо. – в последний момент я снова ему врезал. – Твои волосы… – Юнги взволнованно смотрит и проводит костяшками пальцев по кончикам у чужого подбородка, после чего опускает ладонь на щеку. – Не волнуйся, – Чимин все так же улыбается, ладонями так же обхватывает чужие щеки и упирается лбом в лоб. – Это мелочи.       Юнги позволяет себе немного поразглядывать чужие улыбающиеся глаза, прежде чем отпрянуть и убрать руки, чтобы приобнять Чимина за талию и развернуть голову к остальным. – Друзья мои, он ваш! – кричит он всем присутствующим. – Что делать с ним будем? – Просто убить его будет слишком мало, – отвечает из толпы Чонгук. – Он должен помучиться. Как мучились все мы, как мучился ты в изгнании.       Народ тут же начинает переглядываться, и Юнги улавливает повисшее в воздухе настроение. – Изгнание. Все согласны? – интересуется он.       Народ одобрительно улюлюкает. – Я не согласен, – выдает Чимин, и все оборачиваются на него. – Перед изгнанием…       Чимин не договаривает, потому что освобождается из чужих рук и подходит к уткнутому в пол императору. Держащий его стражник, будто понимая, хватает его за хвост, заставляя поднять голову. Чимин смотрит сверху вниз с отвращением на Агуста, который смотрит в ответ с тем же ужасом, с которым смотрел на Юнги после выстрела, и только он открывает рот, как Чимин с размаху заезжает ему кулаком по челюсти. Люди вокруг дружно начинают ржать, пока Агуст сплевывает кровь. – Вот теперь все, – оглашает Чимин, возвращаясь к Юнги. – Он не вовремя решил открыть рот, вероятно, ты сломал ему челюсть, – усмехается Юнги, вновь обхватывая руками за талию. – Это меньшее, чего он заслуживает. – Уведите его, – командует Юнги. – Перед изгнанием он пройдет «дорогу позора». Думаю, каждый в этом городе хочет плюнуть ему в лицо.       Мясник подходит к стражнику, и они под руки утаскивают в одночасье потерявшего все Агуста. Народ начинает галдеть, жёны обнимают освободившихся мужей, все поздравляют друг друга и просто радуются победе. Юнги возвращает своё внимание Чимину, и они вновь утыкаются друг в друга лбом, продолжая смотреть глаза-в-глаза. – Все закончилось, Чимини. И теперь мы все свободны. Ты свободен, – шепчет Юнги, будто по секрету. – Я знаю, – Чимин ослепляет своей улыбкой в ответ. – Тебе… правда не противно от моих прикосновений? – неожиданно и скромно спрашивает Юнги. – Мне приятно, – Чимин смущенно опускает глаза.       Юнги усмехается и касается губами чужого лба. На небе появляются первые лучи рассветного солнца.