Колыбельная для мальчика

Когда Зарянка предложила сходить в тир, Бутхилл очень сильно удивился. Может быть, у него имелся стереотип о том, что нежные певицы, проповедующие равенство и гармонию, не должны прикасаться к оружию… Если только, конечно, не считать им микрофон. Про себя Бутхил думал, что он совсем неэффективен, но у каждого должно быть своё дело и свои убеждения. И ему было очень интересно, что заставило её подобраться к границам своих. Поэтому он согласился. — Должна предупредить — в этом деле я совсем новичок… — прозвучало тихо и неуверенно. Словно она заставляет себя. Бутхилл подумал, что, скорее всего, она новичком и останется. — Все с чего-то начинали. Даже мне поначалу было… сложно. Он сказал это, словно констатируя факт. Он уже давно не позабыл, какого это — быть простым фермерским мальчиком, который смотрел в небо, вовсе не думая о мести или укрове. И, наверное, когда тот мальчик впервые взял пистолет, у него тоже дрожали руки. Обычно так и происходит. Руки должны дрожать, когда невинная душа решается на такое. Но он точно знал — ему не хотелось, чтобы её руки были спокойны. Как он и предположил, когда она взяла пистолет, она дрогнула. Но это было незаметно для простого глаза — сказывалась выдержка звезды. Даже при нём она не могла расслабиться, но Бутхилл всё понимал. Она держала пистолет прижатым к себе, хотя он казался не таким тяжёлым, как настоящий. — Я… Я правильно держу? — неуверенно спросила она. Бутхилл бросил взгляд на владельца, но тот поспешил спрятаться. — …ты уверена, что оно тебе надо? — наконец позволил он себе вопрос, протянув руку, чтобы взять игрушечный пистолет. — …да. Тогда… Тогда я допустила ошибку. Попала под удар. И я подумала… Если я буду знать лучше, то этого не повториться… Кроме того, я не должна бояться. Как я могу быть вестником гармонии, если меня пугает маленькая пулька?.. Она невесело рассмеялась, но отложила пистолет и осторожно коснулась украшения на шее. Бутхилл отвёл взгляд, посчитав, что не должен этого видеть. Тогда Зарянка взяла его руку, и поднесла к ткани, которая, по всей видимости, должна скрывать шрам. — Как думаете… Он чувствуется? Пальцы Бутихилла едва ли отличались нежностью и чуткостью, потому он был осторожен, изо всех сил стараясь не углублять касание. — Никак нет. Это… это просто ткань. Зарянка рассмеялась. — …да. Просто ткань. За которой скрывается наказание за мою беспечность. Внутри вскипела ярость, но рассудок подсказывал — бесполезно спрашивать, кто это сделал. — Ты хочешь защитить себя? — …нет, — покачала она головой. — Меня должны защищать мои песни. То, что со мной стало… Значит, что я не справилась. И это мой урок. Её руки снова задрожали, и Бутхилл ещё дальше отодвинул пистолет. А для верности ещё закрыл его собой. В этот миг ему очень хотелось её обнять, желая защитить от всего… Но он знал — она слишком гордая пташка. — Нет. Это значит, что эти… Эти ребята не заслужили услышать твои песни. А ты сейчас позволяешь им иметь власть над собой. Даже сейчас. — Я просто… Просто хочу достучаться на них. Мне просто нужно понять, как. Бутхилл глубоко вздохнул. — А если они не хотят, чтобы до них «стучались»? Что если им хорошо плавать в своей сахарной вате? — он закатил глаза. Фильтр, чтоб его. — Ну, ты поняла, о чём я. Та лишь грустно улыбнулась в ответ. — Я думаю, что даже они достойны понимания и спасения. Я верю, что есть способ достучаться. Бутхилл не мог понять, что с ним. Он даже не знал, как назвать это чувство. Уважение, смешанное с желанием пояснить, как всё на самом деле устроено, и одновременно — волна разочарования в себе самом. Кажется, тот наивный деревенский парнишка в нём и правда давно умер. Поэтому он, собравшись с силами, сказал: — …в этом деле пистолет тебе не поможет. Лучше… Лучше продолжай делать, что делаешь. Этого вполне достаточно. Просто… Будь осторожна. — Этого недостаточно, — помотала она головой. И он понял, что больше не может играть роль хорошего мальчика. Бутхилл взял пистолет и, глядя ей прямо в глаза, выстрелил несколько раз подряд, поразив все цели. На её лице мелькнул страх. Но даже так… Она закрыла глаза и начала петь. Тихо, без слов. Бутхилл никогда раньше не слышал этой мелодии, и у него едва ли нашлись слова, чтобы её описать. Она хотела его успокоить, но он чувствовал укор. А потому решил отыграть роль плохиша до конца. — Ты… Ты поёшь не для того, — плюнул он сквозь зубы. — Не давай мне власть над тобой. И вышел, даже не обернувшись. Но его руку, ту, что без страха и упрёка расстреливает и банки, и людей, всё равно взяли. …это была Зарянка. Ему хотелось рассмеяться. — Простите, господин Бутхилл, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я не хотела делать вам больно. Тот отвёл взгляд. У него уже не хватало сил соврать, что всё в порядке. — Я… Я больше не стану брать в руки пистолет, — сказала она с горящими глазами. — Вы правы. Я не должна давать им власти. Он лишь кивнул. — В гармонии… Все должны быть равны друг другу. А оружие… Только разлучает. — Только если не в тире, — слабым голосом сказал Бутхилл. Зарянка улыбнулась. — …да. Только если не в тире. Поэтому… давайте я научу вас петь. Тот поднял недоумённый взгляд. Он? Петь? Со своим искусственным горлом? — У вас красивый голос, — улыбнулась Зарянка. Бутхилл представил, как во время очередной вылазки, когда его пули рассекают воздух (и плоть) снова и снова, он напевает её песни, и внутри всё скрутило. — …прости, пташка, — отвернулся он в последний раз. — Как я сказал… Не все достойны твоих песен. — Это… Это не так!.. — Ты уже видишь во мне гораздо большее, чем я являюсь, — сказал он, глядя в лучистые глаза. — И за это… я говорю спасибо. Он мог бы сказать, что у него есть подруга, которой её уроки пошли бы на пользу. Такая же отважная мечтательница с чистым сердцем и ясной моралью, которая не померкла, и не запятналась, несмотря ни на какие ужасы. Но стоило ему представить, как она учит её пению, и внутри всё сводило от чувства, на которое он не имел права. — Пожалуйста, увидьте в себе большее, — сказала Зарянка, не отпуская его руку. Тогда Бутхилл подцепил её пальцы своими… И отпустил. — Если мы увидимся в следующий раз, ты поймёшь, кто я на самом деле, — сказал он. На миг ему показалось, будто в её глазах мелькнула влага. — …не плачь по мне, пташка, — сказал он, силой заставив себя опустить руку, чтобы не вытереть её слёзы. — Всё у тебя будет хорошо. — А как же… Как же вы? Тот только улыбнулся. И ушёл, скрываясь от её шагов, от её зовущего голоса, от её плача, который она больше не сдерживала… А когда её голос стих, Бутхилл прислонился к стене, и позволил стечь слезе, которая давно искала выхода. Кто бы мог подумать, что киборги тоже могут плакать. Но в мире грёз, оказывается, возможно и это. Это был бы красивый жест — выстрелить в себя из своего же пистолета, чтобы проснуться. Но теперь смерть могла быть настоящей, а ему ещё рано умирать. Поэтому Бутхилл просто ущипнул себя за щёку, проснулся, и улетел, чтобы больше не возвращаться. Но каждый раз, когда по радио шла её песня, он всегда дослушивал до конца. И каждый раз ему казалось, что она до сих пор поёт и для него тоже. В конце концов, она — единственная, у кого есть власть над ним. Пусть даже эта власть была лишь колыбельной для мальчика, которого он похоронил.