стакан

Райка собирает волосы в кулак и глотает холодную воду из-под крана, думая об аксиомах. О том, что надо поставить ботинки сушиться, потому что наступила в лужу, пока пила энергос с Нариком за гаражами. О том, что, наверное, стоило бы поесть. Завтра физ-ра. Прекратит соседка орать на свою дочь или нет. Когда включат грёбаный свет. У неё ещё матеша не сделана, в конце-то концов. А училка как-её-там и так бестолочью называет. От воды мутит, от еды откровенно тошнит, от жизни — воротит наизнанку. Райка вдыхает «это подростковое» вместе с перегаром отчима, глотает «харе романтизировать» с вонючей водой и принимает «ты просто ленишься» с двумя таблетками глицина стабильно по расписанию. Девчонка за бумажной стеной сипнет, и между тремя рыданиями Райка вылавливает смех с улицы — она раскрывает форточку с микропроветривания на полную и вылавливает в свете шуршащего снега тощую псину с тёмным пятном вместо половины морды и хромой передней лапой, трёх мелких говнюков в ватных штанах, пытающихся догнать её. Ну да. Будто бы Райка чего-то другого ждала. Она запускает пальцы под футболку, вздрагивает и давит на треугольник подреберья. Есть не хочется от слова пошла нахрен. Если она сейчас выпрыгнет из окна, она же не умрёт. Максимум — сломает себе что-нибудь. Планета вертеться не прекратит. Солнце встанет и упадёт. Тупые дети не перестанут издеваться над бездомными животными, а тараканы в школе не вымрут. Ничего не изменится, если Райка сдохнет прям сегодня или завтра: ничего не меняется, когда она блюёт одним энергетиком, когда она не спит два дня подряд, когда она не пьёт свои таблетки. Но Райка ведь не тупая. От прыжка из окна пятиэтажки коньки откинуть крайне сложно. Хотя нет. Тупая. Да и вообще. Сетка москитная. Дорогу забудь. Телефон тын-тынькает, оповещая о том, что заряда осталось пять процентов. На экране высвечивается уведомление о пропущенном от Нарика. Нарик. Опять дз не записал, что ли. В принципе, у них даже не было ничего общего, кроме «Саске, вернись в Коноху» и совместного have a cup of energos под козырьком гаража дяди Володи. Но. Но Райка знала, что его бьют дома — ходил он вечно в закрытых шмотках, с ободранными костяшками, и никогда не позволял поднимать эту тему. Хотя Райка особо-то не стремилась. Жалеть кого-то? Её бы кто пожалел. Райка заземлённая, сердцем в могиле, душой в тюрьме: её цель на день — втолкнуть себе в глотку завтрак и не выблевать, её цель на жизнь — свалить из Мухосранска в, может, Питер, её счастье измеряется четырьмя лимонными леденцами и её горе сводится к очередной истерике в школьном туалете с компанией таракашек. Да господи. В Рашке же живут. Райка одёргивает рукава клетчатого свитера, отрытого в Секонде, и задумывается. Не над алгеброй с её теоремами и штанами. Не о мокрых ботинках и не о вырубленном свете. Даже не о глухих рыданиях Наташки за картонкой. Она, Райка, которая Рая-не-романтизируй, Раиса-ты-ведёшь-себя-отвратительно, Жаворонкова-выходи-к-доске, такая, наверное, циничная. Так ведь это называется? Она возвращается к себе — в этом доме тебе принадлежит только мусор, кстати — в комнату и включает на телефоне фонарик, освещая пошарпанный плакат с отогнутым уголком и изображением кумира детства. Засмотренное, замусоленное, знакомое: шрам-молния, палочка в кулаке с «я не должен лгать», киношно-серые глаза, всё привычное, как расковырянная дырка в ковре на стене. За что нам всё это, да? Волшебника не видно за последние года, так ведь? Ей же когда-то было одиннадцать, ну. Не тупи, Рай.