(Не) насилие

— Как ты себя чувствуешь? Нагито прячет лицо в подушку. Потому что, господи, что это за вопрос? Глупый вопрос. Он раздражает. Создает глупую иллюзию будто «он» существует. — Эй, хватит прятаться! На властные нотки он реагирует, поворачивается, но у него такое отвратительное лицо, и Нагито вновь прячет голову. — «Почему… ты сочувствуешь? Что за вина на твоем лице? Я много раз видел её в отражении. Так почему твое лицо…» «Изуру» поменялся с того дня. Он отстриг волосы и у него очень живое лицо. «Изуру» любит говорить и у него очень живой голос. Он садится рядом, заглядывает в лицо, переспрашивает, смеется, откидывает голову, вздыхает, размахивает руками… Словом, делает все то, что не делал Изуру. Камукура был холоден. Не поворачивал головы к собеседникам, у него была ровная интонация, он никогда не повышал голоса и не интересовался ничьим мнением. Он не задавал вопросов и не качал головой больше нужного. Если бы можно было не дышать, он бы и не дышал. Если он двигался чтобы ударить или что-то достать, то движение было молниеносным. И тяжелым. Этот Изуру всегда переспрашивает. Этот Изуру почему-то зовет себя Хината. — Хватит прятаться, тебя ждут в процедурной. Кровать прогнулась под чужим весом. Хината положил руку на голову Нагито, спрятанную под больнично-белым одеялом. Ладонь его теплая, тяжелая. Комаэда напрягается и зажмуривается, но удара не следует. Он раздраженно вздыхает. Он не понимает. Нагито попадал в больницы и до этого. Иногда Изуру даже приходил и что-то приносил, но он никогда не относился к нему так. Отвратительно. — Скоро уже обед. Ты завтракал? Хината усмехается, щекочет его пятки, но Нагито раздраженно дергается. Он уже не боится щекотки. Хината вздыхает. — Почему ты не носишь носки, что я тебе принес? У тебя ноги ледяные. Он поправляет одеяло так, чтобы оно накрывало ноги. Прямо оборачивает, обнимает тканью. Комаэда давит скулеж и раздражение. Глаза почему-то жжет. — Слушай, если ты не рад меня видеть. Хотя, конечно, очевидно не рад, — выдыхает Хината, — то будь добр — ешь, не груби персоналу и выходи из палаты, черт возьми. Он чуть похлопывает его по плечам, Нагито напрягается всем телом, чтобы ему было хоть немного больно, но тщетно. Хината нежный, несмотря на резкость его голоса. Когда не-Изуру встает, становится почему-то невыразимо одиноко. Больно. Комаэда поднимает голову, не выдерживая. — Почему? Хината оборачивается. На его лице та самая отвратительная жалость. — Изуру был во всем талантлив и потому, ему быстро все наскучивало. Но ему, если можно так сказать, нравилось ставить эксперименты, потому что результаты были… не абсолютно предсказуемыми. И ты был его… психологическим экспериментом. Одним из. Ему хотелось узнать за сколько он сможет полностью тебя сломать. — Это я знаю! — воскликнул Нагито, подскочив на кровати. — Я спрашиваю, почему он ушел? Когда он вернется?! Слезы потекли по его лицу, и Хината замер, совершенно растерянный. — Ты знал?! И все равно пошел за ним? — Я слышал, как он говорил с директором об успешном начале эксперимента на выпускном, — он улыбнулся, обняв себя руками. — Я был так счастлив, что решил выбрать любить именно меня! — Что за бред?! Какая любовь?! Хината раздраженно вздохнул, сложив руки на талии. — Не вернется он. Я не позволю, — он сжал кулаки. — Это — моё тело и плевать какое он светило науки. И тебе я больше вредить не позволю. А вот это ударило как ножом под дых. Комаэду скрутило от боли и слезы полились сами. — Почему ты так плачешь? Ты ведь ничего хорошего от него не видел? — Меня… Значит, меня больше никто любить не будет. Хината тяжело вздохнул, не зная что делать. А потом подошел, сел, обхватил руками его лицо и глядя в глаза, сказал. — Это не любовь. Это насилие. Ты, конечно, преуспел в самообмане, но ты был среди отличников одной из лучших, мать его, школ Японии. Ты преуспевал по всем предметам, хотя талант у тебя вообще к этому не приспособлен. Да что там, ты мог уложить Чиаки в играх! У тебя достаточно ума, чтобы понять, что это ненормально! — Но я ведь и сам ненор… — Да чушь это всё! Ты сам всё это знаешь, просто… Просто… Тебе не повезло с людьми. Так бывает. На какое-то время он замолчал, потом вздохнул и вновь решительно на него посмотрел. Нагито с ужасом ожидал ещё одной недопсихологической проповеди. — Тебе страшно. Я понимаю. Всем страшно осознавать, что что-то не так. Я просто хочу сказать, что если ты постараешься, то сможешь увидишь какой ты потрясающий и перестанешь… Пытаться себе навредить. Я не Изуру. Не светило психологии, физики, и ещё каких-нибудь, мать его, наук. Я просто… Могу быть рядом? Этот… Хината все ещё держал его лицо, и сознание его начало куда-то уплывать. Отчего-то в груди стало тепло. — «Нет. Это просто не могли сказать кому-то вроде меня», — мелькнула холодная мысль. Но ему сказали, ему пообещали, ему помогали. Нелепо и грубовато. И все же… Сознание отказывалось воспринимать такую реальность. Он не был способен ни на слезы, ни на гнев. Нагито кончился как человек, когда столкнулся с самой обыкновенной заботой. — Завис что ли? — Хината пощелкал перед глазами пальцами и даже моргание в ответ не получил. — Эй, ты хочешь, чтобы я с тобой пошел к врачу? Комаэда перевел на него такой же стеклянный взгляд, и неуверенно, слабо, медленно кивнул. Одного простого жеста хватило, чтобы Хината широко улыбнулся. — Пойдем тогда, — он взял его за ладонь и осторожно потянул из кровати. Нагито осторожно встал и пошел завороженный за Хинатой. От их переплетенных пальцев, тепла его кожи, нежности ладони в груди сворачивалось какое-то трепетное чувство, гораздо слабее, чем боль. Но отчего-то оно казалось куда приятнее.