Затмение

— Се́ргий, вы как себя чувствуете? Есенин оборачивается к джентльмену Одли и из-за всех сил сдерживается, чтобы не поправить в сотый раз за вечер. Мистер Одли, как не сложно догадаться по фамилии, был иностранцем. Иностранцев Сергей сильно не жалует: считает, что все как один высокомерные, и всякий ставит себя выше русского человека. А Сергею, как самому русскому из русских (как минимум в своих глазах, а как максимум — в глазах его почитателей) существование таких людей оскорбительно. А если учесть, что в данный момент он находится в другой стране, то сам воздух был сперт чужой ложью и высокомерием. — Нормально, — сухо отвечает Есенин, возвращая свой взгляд на высокого человека, беседующего неподалеку. Следовало держаться за человека, заинтересованного в нем, так ещё и неплохо говорящего по русски. Но Сергей либо не думает, либо желанием не горит (скорее, все вместе). Убраться отсюда обратно, на территорию необъятной, захотелось сразу же после прибытия парома в английский порт. И если в ближайшее время это не реально, Есенин решает, что следовательно — нужно искать альтернативу как можно расслабиться. А на этот счёт у молодого мужчины отнюдь не самые обычные взгляды. Се́ргий (как назвал его мистер Одли) скучным взглядом обводит всех людей, собравшихся в помещении на литературный вечер. Ему неумолимо уныло находиться в этом месте, и он тут ради единственной цели: чтобы данное событие напечатали в газете, что впоследствии сделает Сергея ещё более известным, чем он есть на данную минуту. «Ваш слог показывает всю глубину русской души!» Ещё что есть хорошего в данном вечере, так это красное полусладкое вино. Сергей готов признать, не вслух конечно, но у англичан отличный вкус на алкоголь. Но если убрать бокал от губ — вечер снова становится пресным, а английская речь, доносившаяся до него со всех сторон — тошнотворной. Есенин ставит пустой бокал на стол и уходит из комнаты. В коридоре быстро проходит мимо большого зеркала, на секунду замедляя шаг, чтобы посмотреться в него. Он самоуверенно улыбается, но губ в отражении не видит. Сергей Есенин выглядит слишком молодо, слишком ухоженно и слишком красиво. Но это не отрицает того, что в свой адрес, от совершенно разных людей, он часто слышит подобные замечания: «— Ах, как он плохо выглядит!» «— Поди спился совсем. А так ещё молод!» «— Что творится с нынешней молодежью? А каким красавцем был!» От того и недавно описанная забота мистера Одли. Но, стоит сказать, что любой бестактный или заботливый (вы тут сами решите) человек поинтересуется, что с Сергеем, увидев его поближе. Его кожа бледная, больше синеватого оттенка, с кое-где проступающими голубыми сосудами. Белок глаза красный, словно раздраженный. Белые даже губы. Окружающие Сергея люди слишком тактичны, чтобы настоять на обследовании у того же врача, или сделать прямое замечание по поводу ужасного образа жизни (для тех, кто хоть мало-мальски интересуется событиями, происходящими на территории Российской империи, давно известно о любви великого народного поэта к горючему). Да даже будь окружающие не столь галантны, вежливого ответа на вопросы, которые их точно не касаются, они бы не получили.

***

Ночной город Англии викторианской эпохи захватывает дух своей темной таинственной атмосферой. Сергей Есенин, приезжий из совершенно другой Российской империи, особенно остро ощущает контраст. Ему кажется, что здесь, в Англии, под покровом ночи за каждым поворотом тебя поджидает грабитель или умалишенный, жаждущий покуситься на твою честь и жизнь. Но Сергею Есенину не страшно. Хотя, как видно, он мужчина не сказать что бы высокий (по крайней мере, бо́льшая половина мужчин превосходит его в росте). Да и на вид не скажи что крупный. Невысокий юноша средней комплекции, с блондинистыми волосами и простодушным славянским лицом — отличная жертва. Но остерегаться стоит именно его. И в первую очередь — женщинам пониженной социальной ответственности, к которым он с горящими глазами и змеиной ухмылкой на уголках губ направляется.

***

Зависимость. Зависимости бывают абсолютно разные: серьезные — грозящие нанести непоправимый вред здоровью, и несерьезные, с которыми при должной усидчивости и выработке силы вполне можно успешно бороться. Некоторые зависимости смешны до такой степени абсурда, что люди бояться вынести их на слух. А есть зависимости, борьба с которыми — выше твоих сил. Погоня за удовлетворением физической или моральной стороны какого-либо обстоятельства становится смыслом жизни. Что до нашего героя, то зависимость стала двигателем жизни всего его существа. К глубокому сожалению, зависимость пускает корни все глубже, и просит все больше и больше. Того, что было раньше, уже перестало хватать для удовлетворения потребностей его нутра. Об этом Сергей Есенин думал со вчерашней ночи, убираясь от кабака, и по сию минуту, стоя около картин известного художника, на вечере у важного английского лица в литературном мире. Он опять на тоскливом общем собрании, где люди смеются так притворно, что не нужно знать языка, чтобы понять, что шутка не смешная. Джентльмен Одли вновь крутится вокруг него; а Сергей вновь отвечает сухо, и лишь ухмыляется, когда мужчина не понимает странную заковыристую русскую речь. Дамы окружили одного из гостей сильнее, чем обычно. Но в первую очередь Сергея привлекло не это, а высокий рост мужчины. А уже во вторую — любопытный пылкий интерес остальных гостей к данной персоне. Не отводя взгляда от высокого мужчины, Сергей склоняет голову в сторону Одли: — Кто это? — спрашивает Есенин, махнув прямо в сторону того человека. Мистер Одли понимает не сразу, но на проявление Се́ргия хоть какого-то внимания к себе реагирует тут же. Встрепавшись, наклонив голову к Есенину тоже, вежливо извиняется и просит повторить вопрос. — Этот человек, — конкретизирует Сергей, теперь указав рукой, — кто он? — А, это, — с сильнейшим акцентом отвечает Одли, тщательно подбирая слова, — мистер Маяковский. Ваш соотечественник, кстати. Сергея будто водой окатило. Он встрепенулся и заметно оживился, узнав, что на вечере есть человек, с которым они по земле одной страны всю жизнь ходили. Внутри он упрекает себя за невнимательность, ведь Маяковский одет совсем иначе, чем англичане. Есенин бросает благодарность мистеру Одли, а сам направляется к сэру Маяковскому. Подойдя ближе, у Есенина появляется возможность лучше рассмотреть Маяковского. Это мужчина высокого роста, крепко сложенный. Он его замечал ранее (рост не позволял не заметить), и успел приметить, что на вечерние встречи обычно надевает один и тот же серый костюм, который делает его в простонародье «человеком-шкафом», но, чтобы добавить немного романтики, можно сказать, что за таким мужчиной «как за каменной стеной», в прямом и переносном смысле. Но Сергей не заговаривает с ним. Да и тот, окружённый таким вниманием, не замечает невысокого блондина, уже как пару дней трущегося рядом. Потом мистер Маяковский стал бельмом на глазу Сергея. Есенин даже тихо завидовал, ведь даже половину этого внимания ему уделено не было. Но тут вы и сами понимаете, по какой причине, и что Есенин на деле не недооцененный лживыми иностранцами народный русский поэт. Два дня Есенин игнорирует его существование, на третий забывает. А потом интерес просыпается настолько, что Сергей решается подойти. Молодой мужчина беспардонно раздвигает людей, столпившихся вокруг Маяковского в стороны, и даёт себе приблизиться к нему настолько, насколько можно в рамках уважения чужого личного пространства. Есенин приветствует коллегу как умеет — на чистом русском. На лице мужчины отражается сначала удивление, а потом удовлетворение; на губах появляется ухмылка: тот приветствует его так же — на родном русском. Только тогда Есенин узнает его имя — Владимир, и что по-батюшке он — Владимирович; а после полностью представляет себя. Неожиданное и приятное знакомство оживляет Есенина ещё больше. Да и Владимир, до этого беседующий со всеми, кто обступил его, перевел все свое внимание на одного лишь соплеменника — Сергея. Задушевное приветствие русских поэтов закончилось на следующий день, когда они стали брать темы для разговора обширнее, и поняли, что во многом не согласны друг с другом. Но, тем не менее, словесные перепалки под заинтересованные и непонимающие взгляды присутствующих на вечере, не стали помехой персональным ночным прогулкам по набережной Англии. Холодный воздух пробирается под лёгкие одежды. Сергей, немного погодя, вспоминает и ежится, как сделал бы любой теплолюбивый человек. Это была одна из вечерних прогулок, которые уже успели стать обыденными (однако быстро, но да как-то и времени на раскачку не было). Идущий рядом Маяковский продолжает развивать свою мысль, по теме, которую они начали обсуждать ещё на вечере. В эту ночь они говорят о промышленности: какая отстающая промышленность в Российской империи и преуспевающая в Англии. Конечно, все познается в сравнении. Вот Владимир наглядно и сравнивает — прямо по пути размахивая длинными руками в разные стороны, чтобы Сергей посмотрел то туда, то сюда, то обратно, будто бы в темноте они могли хоть что-то разглядеть. Но Маяковский резко притих, и боковым зрением смотрит на собеседника, перекатив зубочистку во рту, ухмыльнувшись уголком губ:  — Чего это вы, Сергей Саныч? Неужели английского холода испугались? Есенин обводит глазами фигуру Владимира. Тот шел, как ни в чем ни бывало: в лёгком расстегнутом верхе и дешёвой рубашке, тоже не из самых плотных материалов. Сергей ругается про себя, думает, что мог бы и не притворяться, но стало уже поздно, и нужно выкрутиться как есть. Благо соображает Сергей быстро. — А вы сможете меня от него защитить, Маяковский? Флирт подобного рода, связанный с сохранением тепла, в глазах многих успел опошлить. Но благо Маяковский — мужчина не привередливый, и услышав сначала вытягивает лицо в изумлении, а потом хмыкает; смотрит перед собой пару секунд, видимо осмысляя, не очередной ли фарс со стороны Есенина, и снова возвращает взгляд на мужчину идущего рядом. — Естественно. Сергея удивляет, с какой лёгкостью и простотой Владимир дал ответ; будто это рядовой, повседневный вопрос и что это совершенно естественно на самом деле. Их руки соприкасаются в лучших традициях незаурядных любовных романов восемнадцатого века. Сергей смотрит на почти полную луну, а Маяковский на Сергея, и будто бы специально двигает рукой по его руке, опасаясь взять. Есенина неожиданно будто пробивает током. Он останавливается, за ним останавливается и Маяковский. Сергей обводит его глазами (крупный — ну просто замечательно). — Пойдёмте. У того снова на лице непонимание, а Сергей ждать более не хочет. — Греться пойдёмте, Владимир Владимирович.

***

Они взяли ключи от комнаты в одном из борделей. Есенин был до этого здесь единожды, в начале прошлой недели. Сергей знает, что бог любит троицу, но после этой ночи являться сюда более не планирует, и дело совсем не в том, что все успели пристально проследить за тем, что они оба мужчины. Разница в росте никогда не была настолько ощутимой, чем в этот момент. Маяковский кладет Сергея на кровать, стягивая за кофтой блузу. Но Есенин останавливает его, и меняет их местами. Тянет за рукава кофты, рубашки, стягивает с плеч. Жмется, практически ложится сверху на Владимира, а тот, по всей видимости, вовсе не возражает, напротив, даёт мужчине полную свободу действий. Одну из ладоней располагает на светлых волосах Сергея, подставляя шею для поцелуев. Есенин целует, берёт за свободную руку, сжимает её, а губами все пытается найти заветную артерию. Визуально физическое превосходство на стороне Владимира, но так лишь кажется. На деле, нам всем известно, что упыри, несмотря на свое внешнее строение (каким бы оно ни было), в силе значительно превосходят простых смертных; так что с тем, что он не сможет справиться с отпором Маяковского, Сергей не переживал. Но о том, что случается далее, Есенин даже подумать не мог. Найдя сонную артерию, (или ему показалось, что вот, она здесь), Сергей обнажил клыки, безжалостно прокусывая кожу. Но не случается ничего. Есенин не чувствует металлического привкуса, да и Владимир не кричит, не корчится в агонии, не пытается скинуть с себя Сергея. Но тут Маяковский хватается за белобрысые пряди на затылке, оттаскивая упыря от своей шеи, так, чтобы тот видел его лицо. Поймав зрительный контакт, Владимир тянет губы в змеиной улыбке, обнажая два острых клыка. Тогда Есенин впервые замечает, что кожа Маяковского всегда бледно-мертвого цвета, а от тела тепла столько же, сколько от могильной плиты зимой. Сергей открывает рот от изумления — как он был слеп! Видимо, слишком привык к такому мёртвому себе, что не распознал упыря в ближнем.

***

Их следующая встреча происходит на последнем литературном вечере. На протяжении всего мероприятия Владимир не замечает Сергея. Но когда время близится к полуночи, он первым подходит и предлагает выйти — Есенин покорно соглашается. — Какое досадное недоразумение, Сергей, — с лёгкой ухмылкой в уголках губ проговаривает Владимир, не отпуская подбородок Есенина, рассматривая острые клыки. Но тот цепко убирает чужую руку от своего лица: — Верите в судьбу, Владимир Владимирович? В такие моменты я уподобляюсь фаталистам, — Сергей отходит на два шага назад, совсем не далеко, только за тем, чтобы смочь смотреть в лицо Маяковскому, не задирая голову вверх. — Есенин, я уже ни во что не верю, — хмыкает Маяковский, в изящном жесте протягивая ладонь на встречу Сергею, — все же, — он слегка склоняет голову, — предлагаю выпить вместе. А что выпить — я достану. На лице Сергея появляется ослепительная улыбка, а глаза загораются мертвым блеском (очевидно потому, что у трупа живого блеска быть не может). Вкладывает руку в ладонь Маяковского, и подходит на шаг ближе. — Ваши слова, да черту в уши, Владимир Владимирович.

***

Крик девушки, и её предсмертные судороги. Мужчины смотрят с холодным нетерпением. — Пейте быстрее, кровь быстро остывает, — издевательские слова только в сторону (бедной) жертвы. Маяковский, со своей обычной самодовольной улыбкой, протягивает Сергею бокал. Всего долю секунды назад он был наполнен только красным полусладким вином, а теперь стекло бокала слегка теплое, из-за горячей крови внутри. Есенин, с удовлетворенной ухмылкой и блеском нетерпения в глубине светлых глаз, забирает бокал. На нем надета недавно, буквально перед закрытием магазина купленная, блуза с рюшами (в Англии такие сейчас модные, а в Российской империи днём с огнём не сыщешь). С подлокотника он пересаживается на диван ближе к Маяковскому и поднимает бокал.  — За ночь.  — За ночь, — повторяет Владимир, и после они чокаются бокалами, и выпивают все до дна.