Богу — божье

Му Цин стоял перед ним, как храм на перепутье. Такой же высокий, с виду воздушный и утонченный, а внутри так и угадывалась гулкость пустоты, в которой растворялся дым от благовоний. Глаза — как черный лес после пожара, затушенного внезапным ливнем. Блестящие, точно омытые водой угли. И почему-то смешно было в этот момент вспоминать, как он роль демона отыгрывал, когда Сяньлэ еще купалось в сплошном благословении со всех четырех сторон света, а Се Лянь еще считал их друзьями. Как снял тогда маску, бывшую больше его лица, обнажая заостренные черты. Как ссыпался пепел волос к щекам. Фэн Синь тогда подумал, что, может, зря он его так недолюбливает — таланты всегда нужны процветающей стране, как верные слуги — благословленному богами принцу. Небеса большие, прикидывал Фэн Синь. Разойдутся на них: один к востоку, другой к западу, как серп луны и солнце в зените, чтобы не пересекаться больше никогда. Ему и оставалось-то всего лишь — немного упорства и совершенствования, чтобы вознестись снова, и можно забыть про сон на голом полу, запахи пыли и грязи, голод и стеклянный взгляд Се Ляня, с которым тот велел ему убираться. За Му Цином следом — там ему и самое место. Фэн Синю было противно. К его сожалению, не от Му Цина, а от себя больше. Что прошило грудь чем-то острым, когда он его увидел, раньше, чем проснулась затхлая злость. Слабая какая-то, как собственная духовная сила, искромсанная войной, сражениями, сомнениями, мыслями о чужом предательстве и горечью. Стояла жара, и одежда липла к спине. Му Цин, казалось, ее совершенно не чувствовал — весь снежный, белый, полупрозрачный, как речной песок. С саблей на поясе. Как быстро он отмылся и очистился от грязи, которая только в рот не набивалась, когда они вынуждены были браться за любой труд, чтобы выжить. Таким он и появился недавно на пороге полуразрушенной хижины, где ютилась бывшая правящая семья Сяньлэ. Фэн Синь вспомнил свою тупую радость от одного его вида — не предал, значит, вернулся, чтобы им помочь, чтобы вытащить. Зря все же он сомневался, зря. Се Лянь разбил эти внутренние восторги одним махом, прогнав сначала одного, а потом — второго. — Если ты пришел насмехаться, проваливай, — произнес Фэн Синь, чувствуя, как от его голоса вибрирует влажный лесной воздух. — Сюда пришел ты, — отозвался Му Цин. Это что, единственная гора для медитации? Сейчас за прямой, как бамбук, спиной Му Цина вырастет толпа небесных чиновников, и Фэн Синю быстро пояснят, что богу — божье, а ты сам уйдешь, или тебе помочь, как наследному принцу? Но они были совершенно одни в компании молочно-белых камней на вершине, высокой травы и тонких, вытянутых, как кости, деревьев. Се Лянь остался где-то далеко внизу. Полубезумный, покинутый всеми: в последний раз — по своей же собственной воле. Фэн Синь с ним собирался быть до конца. Твердил себе каждый раз, закрывая глаза, что как Му Цин не поступит. Он его правая рука, его друг, его слуга. Не побоится ни тяжелой работы, ни лишений. Это Му Цин боялся лишний раз запачкаться, словно не помнил, откуда поднимался когда-то, живя на окраинах города на улице, полной бродяг. Или, наоборот, слишком хорошо помнил? — Сам ушел, или тебя попросили? — спросил Му Цин, скрестив руки, затянутые в черные тяжелые наручи, на груди. Обожгло знакомой, почти родной ненавистью. Му Цин умел спросить так, что в ответ можно было только врезать наотмашь. Потом небесные чиновники, которые всегда к нему прислушивались, будут охать и ахать, как Фэн Синь посмел. И выкинут его сразу после вознесения обратно — такого не нужно. И это даже казалось нормальной платой за то, чтобы еще раз хорошенько обвалять Му Цина в пыли. Как раньше — чтобы волосы по земле сизыми колосьями, губы в кровь, вспухающая ссадина росчерком по скуле, узкой, как лезвие меча. — Сам уходишь только ты, — выплюнул в ответ Фэн Синь. В ночь после предательства Му Цина он лежал на своем месте в ветхом доме и с ужасом прислушивался к абсолютной тишине. Когда они были все вместе, Му Цин перед сном шелестел своими записями, а иногда почти беззвучно зачитывал выдержки из древних фолиантов. Фэн Синь наблюдал за движением его губ в полумраке и заторможено размышлял о том, зачем он все это повторяет со своей исключительной памятью. А потом стало тихо. Не было раздражающей возни, как когда Му Цин долго не засыпал, не было складных строк из сводов правил совершенствования. И не было сна — ни в одном глазу. Это осознание бесило так, что Фэн Синь до рассвета пялился на тусклое небо без звезд в мутном окне. Му Цин вдруг подошел ближе. Так близко, что стали видны капли росы на краях его одежд, бледно-голубые вены на руках. Рукоять сабли у пояса поймала солнечные лучи и блеснула серебром, как дымка волос у его лица. Вот уж точно: богу — божье. Посмотрите только — как быстро можно из самородка превратиться в тонкий золотой листок, если идти по головам. Фэн Синь почти буквально чувствовал тогда, как на его голову наступили тяжелым сапогом и оттолкнулись, чтобы взойти на облако, погрузив в жидкую грязь по самые глаза. От Му Цина пахло росой. От Фэн Синя — потом и потасканной, измученной злостью. — Держись на Небесах от меня подальше, — сказал Му Цин. Фэн Синь хотел сказать: да с радостью. Я бы первый это и предложил, если бы не твой поганый язык, который ты всем в задницы готов засовывать, чтобы выслужиться. Раскрыл рот и подавился — теплом, прошившим грудную клетку насквозь, как солнце — листву над их головами. Му Цин держал руку напротив его солнечного сплетения, не касаясь. От потока духовной силы повело голову, как от вишневого вина. Внутри будто что-то расправилось, как парус от ветра, задрожало, вспоминая, каково быть богом. Фэн Синь захотел отстраниться, поймал Му Цина за запястье и чуть не вспорол себе кожу краем наручей, неудачно зацепив их ребром ладони. Поздно — в нем уже было столько духовной силы, что хоть сейчас пробивай головой небесные чертоги. — Ненавижу тебя, — сорвалось с языка быстрее, чем Фэн Синь успел моргнуть. — Я знаю. Слова осели в горле тяжелым грязным привкусом — таким, что захотелось кашлять. Му Цин вырвал руку из его хватки и развернулся. Фэн Синь тупо уставился в его затянутую в черное спину. — Думаешь, тебе все можно, раз ты такой великий? — произнес он. — Раз тебе неведомо, что такое дружба, верность… Зачем ты это сделал?! Каналы духовной силы вибрировали внутри, где все плавилось и перетекало от ребра к ребру серебряными каплями. Сила Му Цина была невесомой, горячей, как полдень восьмого месяца, острой, словно терновые шипы. Ответа Фэн Синь не дождался. Впереди были восемьсот лет брани, стычек и драк. Восемьсот лет непроходимой тупости. Восемьсот лет на то, чтобы узнать все грани предательства. Восемьсот лет, чтобы понять, что ни в одной из этих граней не было знакомой тени.