rampage and silence

Над полем медленно поднимается золотящееся солнце. В его лучах всё становится немного призрачным, ненастоящим, словно подёрнутым тонкой прозрачной вуалью, которая вынуждена скрывать эти торчащие острые травинки, опасные сплетения паутин и ослепляющие своим блеском капли росы. Погода в середине мая с самого утра мягкая и влажная, она обволакивает плечи и руки невидимым тончайшим целлофаном, она застывает на щеках белым пухом невидимых даже с высокого холма деревьев, она дарит умиротворение каждой частичке этой обозримой вселенной, ограниченной далёким туманным горизонтом. Они идут рядом молча, и это, пожалуй, редкое явление, которое следует особенно ценить как момент комфортной естественной тишины, когда из звуков остаётся только шуршание травы под ногами и редкие жужжания насекомых. Какузу сжимает в руке ручку кожаного чемодана с огромными ржавыми заклёпками. Издалека его даже можно принять за человека — пока не поравняешься с ним и не заглянешь в лицо. Он смотрит прямо перед собой и механически сглатывает один раз в три минуты набегающую слюну. В чемодане традиционно находится то, что является доказательством безупречного выполнения долга, доказательством идеальной работоспособности и результативности в любых условиях. Абсолютно любых. Не имеет значения, какого рода и сложности заказ, не имеет значения время и место его выполнения, — будь жертва на другом конце континента Какузу доберётся туда в считанные дни. Он будет неумолим и хладнокровен. Он выломает все рёбра и выпотрошит все внутренности, а потом аккуратно разложит по кожаным мешочкам и небольшим стеклянным коробочкам, если это входит в условия заказа. Он не обратит внимания ни на возраст, ни на материальное положение жертвы, и не будет милосерден даже к своим собственным родителям, если бы они всё ещё были живы. Единственное, что волнует Какузу, — это награда, её вес, звон и эквивалетные значения в разной валюте. Он не знает более успокаивающего звука нежели перестукивание золотых плотных кружков в его руке или кошеле. Он не хранит деньги в кармане — это безумие, безрассудство. Единственное, ради чего Какузу живёт и сражается, — это... — Мать твою за ногу, сраный ты урод! Тишина крошится святотатственно, ломается как тонкая деревянная палочка, вонзая иглы заноз в холодные кончики пальцев. Хидан кривит свой узкий рот и скалится, как и всегда, когда чем-то недоволен. А недоволен он практически всегда. Исключительные минуты его счастья посвящены служению Джашину, и они, разумеется, бывают разными: от устроения незамысловатой мясорубки в небольшой рыбацкой деревушке до расчленения самого себя с последующими завываниями и сумасшедшими криками, от которых волосы встают дыбом. — В чём дело? — Какузу лениво разлепляет ссохшиеся губы, и они наждачными полосками касаются друг друга. Не то чтобы ему было интересно. Не то чтобы ему было хоть какое-то дело до причины, побудившей сектанта разрушить драгоценное священное молчание. Причина куда более прозаична: если уделить Хидану немного времени, есть хотя бы маленький шанс, что он закроет рот и спокойно пойдёт дальше. — Ничего! Я говорю, я жрать хочу, блядь! — У нас нет еды, Хидан, — как с ребёнком, не изменяя тон голоса ни на йоту, не позволяя крови в старых венах трещать и пениться, — мы должны вернуться к закату. — Никуда я, блядь, не пойду! — Хидан скидывает заплечный мешок, навек измаранный застоявшейся бурой кровью, и садится на трухлявое дерево, чудесным образом, не иначе, оказавшимся посреди зелёного поля. — Пока не пожру, с места не сдвинусь нахуй! Какузу пробирает хриплый смех, который он, разумеется, сдерживает. Вот как раз на хуй Хидан двигается в любом состоянии, только помани пальцем, — и сытый, и голодный, и удовлетворённый проведённым ритуалом, и злой как сам дьявол, если жертва умудрилась улизнуть. На хуй — это всегда пожалуйста. Даже «пожалуйста, блядь, Какузу, сукин ёбаный сын». — Чё ты ржёшь, Какузу, а?! Какузу не нуждается в сексе достаточно долгое время — с тех самых пор, как его тело перестаёт быть человеческим в привычном смысле этого слова. Какузу не помнит, чтобы он когда-либо вообще нуждался. Секс не приносит доходов, абсолютно никаких доходов. Чаще всего, за секс ещё и нужно платить. В деревнях, которые они минуют, в небольших поселениях, где мужчин можно пересчесть по пальцам, женщины иногда проявляют к нему интерес. Он, вероятно, кажется им умудрённым опытом, сильным и невероятно грубым, однако же, в той мере, в которой это возбуждает, а не причиняет боль. В целом так и есть, за исключением того, что Какузу груб настолько, что Хидан каждый раз теряет сознание, заходясь кровавой пеной, а его глаза заливают красным полопавшиеся сосуды. На Хидана засматриваются тоже — молодые девушки, чьи простые наряды в совокупности с выражением добродушных бесхитростных лиц вызывают у сектанта безудержный хохот. Они такие... обыкновенные, из плоти и крови, человеческие, ни черта не разумеющие в истине и вере, ни черта не знающие о тех трансцедентных границах, за которые можно заходить в попытках открыть глаза ещё шире, увидеть ещё больше, познать саму суть. Иногда Хидан убивает кого-то из них — просто во имя Джашина, не испытывая ни жалости, ни плотского желания, глядя на обнажённые груди и торчащие окровавленные соски. Желание у него только одно в такие моменты, и оно заполняет его черепную коробку так плотно, что, кажется, кости начинают трещать, — желание угодить божеству, даровавшему ему, Хидану, бесценный дар. Хидан исступлённо визжит, рассекая свою грудь острым клинком, Хидан валится на бок, полосуя бока и живот ножом, вытаскивая затем голыми руками свои собственные внутренности, Хидан стучит зубами так громко и яростно, что они ломаются, чтобы отрасти снова. Тогда Какузу отстранённо думает, что Хидан невероятно красивый для того, кто так отчаянно любит убивать других и себя. Вероятно, Какузу стоит без единого движения — так, как стоит всегда, — потому что снова слышит визгливый и хриплый голос, вопрошающий его о чём-то потрясающе несущественном. — Ну, ты и мудак! Сволочь, ебать тебя в рот, Какузу! Ты нихуя меня не слушаешь! Я буду сидеть тут, пока не поем, и Пейн тебя уничтожит за такое-то, блядь, опоздание! Какузу щурится и не мигает, глядит на напарника тяжело и многозначительно. Хидану лучше бы прекратить истерики, иначе Какузу доставит его в беспамятном состоянии, но, так или иначе, придёт к организацию вовремя, о чём он немедленно оповещает Хидана. Нужно быть знакомым с Какузу, чтобы знать насколько он не шутит. Хидан знаком. Он ведёт длинным языком по своей нижней губе и прикрывает один глаз, словно художник, отмеряющий карандашом расстояние. Какузу сглатывает. Он это совершенно ненавидит — то, как Хидан демонстрирует своё бесстрашие. В бою это и вовсе чертовски опасно. Хидан бросается каждый раз очертя голову, и Какузу чувствует странное покалывание во всём теле, когда видит, как вздымаются седые волосы от быстрого бега. Всё дело в том, что своим поведением, слепой беспечной яростью, Хидан ставит под угрозу безупречное выполнение миссии. Дело только в этом и больше ни в чём. Какузу никому не позволит рисковать своими деньгами, своей наградой, своей наживой — никому и никогда. Он не смотрит на Хидана почти никогда — особенно когда бросает небрежное «постой здесь, я сам всё сделаю». Его голос не выдаёт никаких эмоций, а вот Хидан неизменно взрывается гневным кипятком проклятий и неизменно срывается с места, чтобы разобраться с врагом самому. Тогда Какузу думает, что Джашин-сама слишком безрассуден, если дарует бессмертие тому, кто готов рисковать собой каждую секунду в то время, как он, Какузу, неожиданно... не готов. — Да и хуй с тобой, Какузу, блядь, — Хидан рывком поднимается на ноги и оказывается вплотную к напарнику, лицом к лицу. Они почти одного роста, разве что Какузу выше на несколько малозначимых сантиметров, — я сам поймаю себе еду! Какузу размеренно дышит ему в губы и не видит абсолютно ни одной причины для того, чтобы целовать чужие обкусанные, никогда не заживающие губы. И целует, грубо обхватывая Хидана за талию, сжимая его сломанные рёбра пятернёй до болезненного стона, обменивается холодной слюной, ни на секунду не прерывая зрительного контакта. Хидан нервно дёргается, мечется, закрывает глаза, пряча неуместное почти детское смущение — всякий раз — ответно кусается, оставляя железистый привкус на кончике языка Какузу, вытягивается в струнку и бьётся единственным сердцем так громко, что Какузу становится жутко. Когда Какузу отстраняется, вытирая губы жёстким платком, Хидан смотрит на него так широко и преданно, что Какузу тянет погладить его по голове и сказать какую-нибудь глупость вроде «всё в порядке». — Нам надо идти, Хидан, — Какузу хрустит шеей и отворачивается, чтобы спокойно двинуться дальше. Он сжимает в руке ручку чемодана, внутри которого покоится отсечённая голова политика деревни Песка. Какузу не помнит взгляд, которым политик смотрел на него, пока всё ещё оставался в сознании — несколько долгих секунд. Зато Какузу помнит взгляд, которым на него смотрел Хидан, и, пожалуй, его тоже можно считать эквивалентной наградой. Как и то, что Хидан покорно и тихо плетётся за ним через залитое золотом поле.