пусть всё растает

Футакучи тринадцать, когда мама впервые даёт ему пощёчину — кажется, за то, что он прогулял дополнительные курсы. И потом Кенджи не посещал ни один из них — бей-бей-бей, давай устроим скандал, пока в моей тетради треугольник ABC не хочет быть равным треугольнику DEF без доказательств. Футакучи пятнадцать, когда мама запускает в него стакан — кажется, за то, что находит у него сигареты. И потом Кенджи не перестаёт дымить за школой — давай устроим скандал, пока это единственный способ унять моё раздражение. Ещё можно дерзить Камасаки на тренировках, но сигареты помогают не скатиться от “засранца” до “уёбка”. Камасаки, конечно, злится, но в драку пока не лезет, а значит — по-своему любит. У Футакучи нет предубеждений: он знает, что он вообще-то хуже всех, но обладает какой-то харизмой, которая позволяет ему избегать всеобщей ненависти. Это — пока что, а дальше будет хуже-хуже-хуже (давай устроим скандал вместо разговоров о будущем, мам, нам так будет легче). И ещё он знает, что их семейный дом давно разрушен — он не принимает вечные ссоры за заботу и любовь. Получается, что его и не любит никто (мам, ты всё делаешь правильно). Поэтому надо выстроить новый — чтобы там внутри новые люди ненавидели новых людей (любви ведь не бывает.) У Футакучи в тетради трапеция ABCD совершает движение вокруг своей оси, а уравнения решаются через теорему Виетта (дискриминант для слабаков и почти такой же нереальный, как любовь). Футакучи может провоцировать учителей вопросами, но в Датеко они такая же крепкая стена, как и их волейбольная команда, поэтому из провокаций получается научная дискуссия, а из сорванца Кенджи превращается в подающего надежды юношу. У самого Футакучи надежд нет ни на что. Он домой возвращается и гадает, за что сегодня зацепится матушка, — из-за чего захочется не спать в кровати, но пойти к железнодорожному переезду — благо, он рядом — и уснуть на рельсах. Давай устроим скандал из-за того, что я ещё не умер. Впрочем, в Футакучи ещё много дерзости, и в петлю хочется, конечно, но он на самом деле туда не планирует. Когда мама немного пьяна, они разговаривают по душам, вспоминая остальных родственников, которые тоже попортили им жизнь — например, мамина мама или отец Футакучи. Тогда мама немного плачет, потому что становится ясно, что разбитость — это у них в крови, что они все несчастные, которые ничего построить не могут. Она просит прощения. Но не говорит, что гордится сыном. Или — что его любит. Но Кенджи прощает. Он такой хороший — хуже всех. Футакучи шестнадцать, когда он влюбляется. Сначала не верится, и поэтому Футакучи решает двадцать примеров на нахождение производных. Производная от константы равна нулю — и ты такая константа худшего, Кенджи. Футакучи понимает, что влюблён, сначала по имени. Он называет Аоне Аонежностью, и его самого это веселит, а потом — вызывает румянец на щеках (вызывай полицию, Камасаки-сан). А потом они читали на уроке литературы западные стихотворения про любовь, и одна одноклассница сделала это так здорово — взяла целую поэму — что Футакучи расслабился и закрыл глаза. И на строках о поцелуях он ясно представил Аоне (захотелось представить ещё). Футакучи сбежал на перемене краснеть щеками в туалет — на принятие себя уходит перемена между литературой и алгеброй. Производная от икса в квадрате — любить Аоне так легко — равна двум иксам — потому что Аоне очень хороший — производная от игрека в кубе — правда хороший, просто это не так заметно — равна трём игрекам в квадрате — за это чувство Футакучи готов вцепиться, потому что оно кажется очень светлым — давайте найдём закономерность и выведем формулу для производной от переменных в степени, кто готов? — я готов только любить Аоне, безответно и безмолвно. Футакучи всё равно поднимает руку и выводит эту формулу. Сенсей его хвалит, и одноклассники только рады, что Кенджи блещет на математике: им не приходится, да и это создаёт определённый стимул — тянуться за Футакучи (куда вы, ребят, со мной на дно?). Тем более у Кенджи проблемы по английскому и истории, он там сидит тихонечко, и это уважаемый в обществе баланс. Футакучи в это время просто смотрит на Аоне. Иногда Таканобу ловит этот взгляд. Они играют в гляделки, потому что у Футакучи нет тормозов и границ, и ему нравится смотреть, а у Аоне всё не так хорошо с общением, и он не знает, что обычно люди избегают такого прямого контакта. Футакучи его обожает, честно. На тренировках, когда Аоне так серьёзно играет — хочется ему не проигрывать, и когда он забывает, какая в нём силища, и даёт пять, чуть ли не ломая ладони, и когда он показывает свою миролюбивую натуру, разнимая Футакучи и Камасаки (давай устроим скандал, чтобы нас разнимал мальчик, в которого я влюблён). В школе, когда Аоне абсолютно безэмоционально читает отрывки на литературе или когда он пугает своим чётким знанием, что в какой год случилось; у него правда идеальная память: он помнит все проёбы Футакучи и всё равно с ним общается (какой он добрый, мам, мне ведь нельзя с таким?). И после, когда Аоне терпеливо ждёт Футакучи, который после всех уроков ещё обязан собрать все дневные сплетни, поэтому всегда задерживается с главной змейкой класса — они знакомы ещё с начальной школы, и раз в полгода вспыхивают сплетни, что они встречаются, но они не такие глупые, чтобы променять дружбу на романтику, тем более они оба плохие люди — а вот с Таканобу Кенджи очень хочет так сглупить, правда. Они идут домой вместе, и в голове Кенджи все неизвестные становятся подходящими корнями уравнения, все параллельные радуются тому, что не сходятся, все функции находят свои точки пересечения с осью абсцисс, все квадратные корни в примерах извлекаются только из чисел, которые есть в таблице-помощнике. Всё хорошо и правильно, и на широкую улыбку Футакучи Аоне тоже улыбается уголками губ. Кенджи такое будет вспоминать всю ночь — и это самое приятное, что с ним случалось в жизни. Когда они расходятся, Аоне немного задерживается, глядя в спину Футакучи, словно нутром чует его желание обернуться, но Кенджи не оборачивается, потому что ему нечего сказать (ты мне так нравишься) — ему нечего ждать в ответ (прости). Футакучи жалеет, что у него нет значимого повода делать крюк и идти с Аоне до его дома, а не возвращаться к себе. Дома он не улыбается. Давай устроим скандал, потому что я влюбился в парня — потому что он хороший — потому что он не ответит. Давай устроим скандал, потому что я смогу уснуть под твои крики и ненависть к себе, но не под воспоминания о нём. Но мама сегодня тихая — осознавай влюблённость один, заслужил. Футакучи разрешает этому чувству плыть по себе гиперболами-параболами — лишь бы не прямыми, чтобы не так остро и чтобы оставались намёки на петлю — лишь намёки, я всё ещё так плох, что никогда не решусь на настоящую. Это, наверное, самое хорошее, что Кенджи для себя сделал — разрешил себе абсолютно любые чувства. Да ещё, может быть, то, что поступил в школу с формой зелёного цвета, который должен делать мир гармоничнее. Любые чувства; и когда они проигрывают Сейджо на Весеннем турнире, он плачет в плечо Аоне и не скрывает ничего — кроме любви. Футакучи семнадцать. Они говорят с Аоне о будущем. Аоне говорит тоже. Говорит-говорит-говорит — будущее его не пугает, у него планы — инженерский проект, всё точно выверено, куча запасных вариантов — Футакучи честно завидует. — Ты же будешь рядом, — Аоне даже не спрашивает. Кенджи не спорит. Не каждый день сбываются мечты. Аоне не планирует бросать волейбол, и он уже присматривается к одной местной команде, в которую пойдёт. Футакучи волейбол нравится почти так же, как математика (но и то, и другое меньше, чем Аоне), поэтому он присматривается к ней тоже. Непонятно, кто кого ведёт в светлое будущее (оно не светлое, если веду я). Футакучи приносит домой листок с вопросами о планах на это самое будущее, который просит заполнить в школе. Он заполняет как привык: с иронией ко всему, это и не моя жизнь вовсе, так, какое-то шоу без зрителей. Мама находит его — упс, Футакучи такое не планировал, ему казалось, что он его спрятал. — “Мои планы на будущее — ехать в кабриолете и показывать миру средние пальцы”. Серьёзно? — Считаешь, что кабриолет — это несерьёзно? — язвит Кенджи. Он никогда не может промолчать. За них двоих и так на весь мир отмалчивается Аоне. — Считаю, что зря тебя родила. — Согласен, — Футакучи шлёт ей воздушный поцелуй и вылетает из дома. Щёки горят, и как будто хочется плакать, но Кенджи сдерживается — вот только не из-за этого. У него уже должен выработаться иммунитет ко всему, что происходит дома. Но он хуже всех — и всё ещё чувствует. Футакучи приходит в местный парк — просто как будто хочется уткнуться в бесконечный зелёный (на плечах Аоне, но лесу придётся его заменять). Он сидит на скамейке, обняв себя за колени. Кажется, впервые придётся переночевать на улице, либо домой — под покровом ночи вернуться часа в два-три и прятаться под одеялом от матери и от рассвета. Какая-то жалкая жизнь — и даже такую не закончить. Потому что у Кенджи есть математика, волейбол и Аоне. И ещё — нахальство, которое занимает всё подсознание “хуже всех — а живой, классно же”. Кажется, они сходятся со вселенной восьмёркой — вечной спиралью — и она отвечает на его мысли. — Футакучи. У Аоне в голосе — редкие тревожные интонации. Он садится рядом. Кенджи не поднимает голову. Ему опять нечего сказать — теперь правда нечего, без умолчаний в скобках. Но Аоне в молчании большую часть жизни, и он знает, что за ним скрывается. Крик о помощи, да? Он широкой ладонью проводит по волосам Футакучи. Тот почти тает — снова хочется плакать, но нет-нет-нет, нет ведь такого достойного повода, ему надо всё обсмеять и забыть. Кенджи поднимает голову и слабо улыбается. Но у Аоне такой хмурый взгляд, что ясно — ничему он не верит. — У меня проблемы дома, — сдаётся Футакучи и рассказывает. — Тогда не возвращайся домой, — предлагает Аоне. — Ого, умно. Но на скамейке твёрдо спать. Таканобу отрицательно качает головой, а потом кивает в сторону, где находится его дом. — Приглашаешь к себе? Утвердительный кивок. — И что будешь делать, если я соглашусь? Аоне встаёт со скамейки и протягивает руку. Футакучи неуверенно берёт его за руку, и Аоне действительно приводит его домой, и в этом доме все отчего-то рады видеть Кенджи, хотя не знают о нём ничего. — Аоне много о тебе рассказывал, — широко улыбается его мама. Ну, для Таканобу много — это пара предложений, но здорово, что там было только хорошее. Вообще-то Футакучи может рассказать про Аоне в двух словах (он лучший). Они спят на соседних футонах; Футакучи ожидает, что его сердце будет биться так часто, что он не сможет уснуть, и вырубается сразу же, когда касается подушки. Нет ничего такого уж необычного в снах рядом с Аоне — тренировочных лагерей была уйма, и везде они оказывались рядом, и ничего, любовная бессонница не мучила, спалось хорошо. Утром Футакучи тоже встречают в любви — он и не знал, что в домах можно вот так. И они не играют, это бы Кенджи сразу почувствовал. Он украдкой смотрит на Аоне — если строить дом с ним, то будет ли вот так же? Или — я буду здесь только для скандалов? Он перед школой забегает домой переодеться и взять учебники. На холодильнике — записка от мамы с простым “прости”. Кенджи прощает на автомате. (Кенджи её никогда не прощает.) Футакучи восемнадцать — и его первый поцелуй украден. Когда Аоне это делает, Кенджи не уверен, что это реальность. Поэтому он щипает себя. Дважды. Это случается в первый день их учёбы в университете. Новая обстановка очень сбивает Аоне, и Футакучи советует сделать что-то, что ему нравится, чтобы отвлечься. Он ожидает, что Аоне спросит, где здесь спортзал. Но Аоне целует его в пустой аудитории, где доска исписана неровными тригонометическими формулами. Аоне не просит прощения — не чувствует вины. Футакучи краснеет и смешно хватает воздух ртом, но Аоне над ним не смеётся, лишь серьёзным шёпотом спрашивает: — Можно ещё? Когда-нибудь? (Можно-можно-можно.) Давай сегодня без скандалов, мам, меня сделали счастливым. Футакучи девятнадцать — он предлагает съехаться. Он говорит: — Знаешь, Аоне, я вообще-то люблю тебя до одури, мне не нравится расходиться. И Аоне всё-всё понимает: — Снимем квартиру вместе? Они оба не работают: учатся в Мияги, вечерами ходят на волейбольные тренировки. Но оба попадают в студенческие проекты, которые могут получить спонсорство, — и обычно это гораздо больше денег, чем требуется на реализацию, потому что оплачиваются ещё и некие “нужды создателей проекта”. На дешёвую квартиру должно хватить (и хватает). Мама с радостью добавляет своих денег; Футакучи не просил, но не отказывается. — Долг не верну, — сразу предупреждает он. — Это подарок, — усмехается она. Горько как-то. Словно знает, что она-то будет скучать (он — нет). Они съезжаются, и Аоне оказывается жадным до поцелуев — это его поражает самого так сильно, что он неподвижно сидит два часа. — Боже, мне очень приятно, что тебе так нравится со мной целоваться, — напевает Футакучи, который за эти два часа успевает разложить их вещи. — Это не должно повергать тебя в такой шок. — Я думал, мы поцелуемся всего раз в жизни. Футакучи ахает. — Это было бы очень трагично, ты что, мы умнее, мы ни за что бы такое не допустили. Он становится увереннее в своих чувствах с каждым днём, и светлое будущее не кажется выдумкой (как и любовь). Ему интересно, когда Аоне влюбился, но тот лишь пожимает плечами: анализировать свои чувства — это не его, он просто знает, что Футакучи ему нравится — и живёт с этим счастливо. Кенджи боится, что вечерами будет скучать по злобным крикам — но не скучает совершенно, и скандалы заменяются поцелуями — и это куда лучше, чем просто замена — так и жить хочется, причём долго. Футакучи двадцать — и он едет в кабриолете и показывает миру средние пальцы. Это знакомые устраивают ему на день рождения — и ноябрьский холод не помеха, у Футакучи всё ещё нет тормозов. На арендованной машине они ездят с Аоне, и Кенджи прикольно быть за рулём и совершать глупости. Они останавливаются на какой-то пустой парковке, потому что Футакучи очень надо сказать что-то важное. — Аонежность, нет никого хуже, чем я, — признаётся он. Аоне серьёзно и долго смотрит на него и говорит просто: — Ты не прав. Ты очень хороший. Слов кажется мало — их всегда для Аоне недостаточно, поэтому он и молчит — и Таканобу тянется за поцелуем. Футакучи отвечает — и давит в себе желание нажать на газ и куда-то поехать, не открывая глаз и не прекращая поцелуй. Кенджи даже не хочется спорить, и он позволяет словам Аоне осесть в подсознании рядом с нахальством, чтобы они тоже спасали, когда всё пойдёт не так, как нужно (но оно почему-то всё правильное). Футакучи двадцать один — два — три — дальше — в его доме ни трещины. И Кенджи думает, что Аоне говорит правду, и из кабриолета на праздниках посылает ему воздушные поцелуи.