Чувства - цветы жизни.

Это началось, когда они впервые встретились. Джон узнал о том, что в деревню приехал некий журналист Егор Линч, несущий бред про вампиров и их опасность. Писатель знал, что это не бред, знал, что приезжий прав. Он искал его. Джон нашёл Линча возле бара, когда тот собирался войти внутрь. Писатель окликнул его. Когда Егор обернулся, всё и началось. Его лицо, телосложение, одежда, да в целом внешность, нравились Джону. Но писатель думал, что это нечто обычное. Думал, что считает журналиста просто красивым и привлекательным человеком, но никак не любит. Как же он ошибался. После их первой совместной миссии, завершённой победой над вампиром, парни разговорились. Они много и долго разговаривали, рассказывали о себе, спрашивали друг о друге. В итоге они сдружились. В один момент Джон задал незамысловатый, но довольно личный вопрос и в странной формулировке. Писатель не из тех, кто лезет в душу и чужие личные дела, но в этот раз, почему-то, вопрос сам сорвался с языка: — У тебя есть кто-то, кого ты любишь? — это ввело Линча в недолгий ступор, после чего он как-то грустно усмехнулся и ответил: — Да, есть одна на примете... — после этих слов сердце Джона пропустило удар, а затем последовала колющая боль в груди, как раз где-то рядом с сердцем, если вовсе не в нём. Писатель не подал виду и просто проигнорировал эту странную реакцию организма, беззаботно продолжив разговор. Чуть позже, в этот же день Егор уехал. А боль в груди писателя не исчезла, а, кажется, наоборот усилилась. Но он продолжил это игнорировать, думая, что всё скоро само пройдёт. Джон вернулся домой и принялся заниматься своими рутинными делами. Он даже не заметил, как на дворе наступила ночь. С улицы стали доноситься стрекотания сверчков и цикад*, виднелись светлячки. На тёмном небе красиво блестели звёзды, а большая полная луна освещала улицы нежно-голубым светом. Писатель восхищённо, но как-то тяжело, выдохнул, смотря в окно. Он, не став переодеваться, устало плюхнулся в кровать, надеясь, что завтра эта чёртова боль исчезнет. Но как бы не так. Джон не смог заснуть из-за боли. Он ворочался, мял подушку и одеяло, пытался думать о чём-нибудь постороннем, но всё тщетно. Боль была слишком сильна. Писатель чувствовал, как что-то будто растёт прямо из сердца, разрывая собой плоть и, тем самым, принося невыносимую колющую и жгучую боль. На следующее утро Джон был невероятно вымотан. Люди на улице уже во всю работали, шумели, занимались своими делами, общались, а писатель лежал на кровати, проклиная эту адскую боль. Джон, не без усилий, поднялся и поплёлся к местному лекарю, дабы выяснить, что же это всё-таки такое. Люди вокруг бросали удивлённые взгляды и недовольно косились на писателя, к чему он уже давно привык, и что до сих пор его сильно раздражало. Пора бы им уже привыкнуть к тому, что у Джона необычный внешний вид. Хотя, сегодня он выглядит ещё страннее, ведь под глазами красуются огромные мешки, а его походка схожа, разве что, с ожившим мертвецом. Прийдя к дому лекаря, писатель по привычке постучался, но никто не открыл и ничего не ответил. Время было не слишком ранее, так что лекарь уже должен быть готов принимать больных. Джон невольно начал прислушиваться к звукам из-за двери, которых, вообщем-то, и не было. Грабовая тишина. Писатель подумал, что лекарь куда-то ушёл, поэтому спросил у проходящей мимо девушки, куда тот мог пойти, на что получил ответ, что лекарь уехал в город за новыми лекарствами. Тут Джон задумался. «Может и мне в город слинять? Всё равно здесь меня недолюбливают, не смотря на то, что я их задницы спас.» — пронеслось в мыслях писателя. Он тяжело вздохнул и поплёлся обратно домой, чтобы собрать вещи. Повезло, что у Джона есть небольшая квартирка в городе, из которой он и переехал сюда, и которую он не решился продать. Уже к часу дня писатель стоял посреди своей квартиры, окружённый коробками с личными вещами, которые предстоит выгружать. Боль продолжала мучать Джона, из-за чего всё это дело становилось сложнее, но он продолжал её, по-возможности, игнорировать. Писатель, безусловно, был обеспокоен этой болью, но почему-то упорно считал, что это что-то незначительное и пустяковое. Он и сам не знал, почему так думал. Прежде чем разгружать коробки, Джон решил заглянуть в холодильник, где нашёл успешно забытую аптечку, в которой находилось обезболивающее. На упаковке было жирным шрифтом написано, что не рекомендуется употреблять больше одной таблетки в день, но писатель это успешно проигнорировал и разом заглотил пять таблеток, жадно запивая их водой. Действие должно было сработать примерно через 15 минут. Прошёл час и таблетки подействовали, но сняли лишь малую часть боли, вместо обещанной всей. Тем не менее, это немного помогло. Квартира уже была преображена и заставлена вещами Джона, а её владелец по-возможности расслаблено сидел на диване и смотрел телевизор. Писателю стоило записаться к врачу, или сходить в травмпункт, но он ничего этого не сделал, поскольку его жутко клонило в сон. Джон сидел на диване, слушая телевизор как радио и пытаясь раскрыть слипающиеся веки, но тщетно. Усталость брала вверх, но как только боль проявляла себя сильнее, она вмиг проходила, но вновь возвращалась, дожидаясь очередной вспышки боли. Это была бесконечная война организма с самим собой, в которой писатель не участвовал, но от которой страдал сильнее всех. В конце концов он не выдержал, выпил снотворное и ещё две таблетки обезболивающего, выключил телевизор, поудобней устроился на диване и принялся пытаться заснуть. В итоге Джону удалось поспать, но всего несколько часов и очень беспокойно. Он постоянно просыпался из-за боли, но после засыпал из-за усталости. Он постоянно ворочался и много раз падал с дивана. Он просто не мог спокойно спать, вынужденный сильно страдать из-за боли и усталости, которые активно пытался побороть, пока действие таблеток не кончилось. Тогда писатель решил бороться с проблемой иным способом. Он умылся холодной водой, заварил себе крепкий кофе, включил фильм ужасов по телевизору и прибавил громкость, после чего вновь уселся на диван и принялся внимать происходящему на экране. Под конец фильма стол был забит кружками из-под кофе и чая, которые Джон выпил очень быстро и в большом количестве, всеми силами борясь с невыносимой усталостью. Он уже понял, что эта раздражающая боль, выворачивающая наизнанку, не оставит его в покое, поэтому решил побороть хотя бы усталость. Так продолжалось три дня. Ровно три дня писатель жил на обезболивающих, кофе, чае и фильмах ужасов, пока не произошло нечто странное. В один момент, когда он, как обычно, смотрел очередной фильм, в лёгких почувствовалась какая-то тяжесть, а в горле начал образовываться неприятный ком. Джон зашёлся в кашле, прикрыв рот рукой. Во рту почувствовался металический, чуть солёный вкус крови и горьковатый, неприятный, но нежный вкус лепестков. Писатель непонимающе, даже немного испуганно свёл брови, после чего сплюнул всё на руку и стал это рассматривать. На руке была кровь и, испачканные в ней, зелёные лепестки неизвестного цветка. Их цвет что-то напоминал Джону, но он не мог вспомнить что, да это сейчас и не важно. Писатель подбежал к раковине, смахнул с руки лепестки в урну, стоящую рядом, смыл кровь, после чего побежал к телефону. Джон, дрожащими от волнения и испуга пальцами, быстро напечатал симптомы, на которые Гугл выдал ему одно непонятное слово: «Ханахаки». Писатель начал читать описание: «Ханахаки (яп. 花吐き病) или Цветочная Болезнь — редкая человеческая мифическая болезнь, при которой больной обрастает и откашливает цветы из-за неразделенной любви. Единственный способ излечиться от болезни - это взаимные чувства от объекта обожания больного. В любом ином случае цветы в сердце завянут, перекрыв собой клапаны и приведя больного к неминуемой гибели.» Ноги Джона подкосились и он упал на диван, обречённо и испуганно смотря в одну точку. Писатель рвано вздохнул, собрался с мыслями и пошёл в ванную комнату. Там он подошёл к зеркалу и, несколько секунд прикусывая губу в не решении, снял с себя свитер. От увиденного Джон снова чуть не упал, но на этот раз схватился за раковину, тем самым предотвратив падение. На его груди, прямо над сердцем, вырос красивый большой цветок. Его лепестки были ярко-зелёные, прямо как блестящие глаза Линча, а сердцевина была чёрная, прямо как его шелковистые волосы. Писатель не знал, существует ли такой цветок или нет, а если и существует, то Джон его точно не знает. Важно то, что этот цветок напоминает писателю о Егоре, заставляя невольно улыбнуться. Этот парень въелся в сердце Джона, прямо как эти чёртовы цветы. Он чувствует, как их стебли медленно растут из сердца в разные стороны, обвивая собой вены, разрывая плоть, избегая сухожилий и костей. Эти цветы словно знают, где и как расти, чтобы причинить писателю как можно больше боли, и как можно меньше вреда. В конце концов писатель не выдержал. Его дрожащие руки, с трудом и большими усилиями удерживающие его же самого от падения, предательски согнулись и Джон упал на колени. Писатель обречённо опустил голову и из глаз, без воли хозяина, потекли слёзы. Они тонкими струйками стекали по щекам к подбородку, откуда капля за каплей падали на обессиленные колени. Джон понимал, что ему вряд ли удастся признаться в своих чувствах журналисту, понимал, что если даже признается, с большим шансом будет отвергнут, понимал, что в его смерти Линч будет винить себя, хоть он и не виноват. Всё это угнетало писателя. Он не мог найти в этой ситуации ни одного плюса, хоть и всегда старался думать позитивно. В этой ситуации стакан не наполовину полон или пуст, а полностью опустошён. Джон тяжело и продолжительно выдохнул, словно пытаясь вывести весь воздух из лёгких, после чего поднялся и ещё раз устремил свой взгляд в зеркало, а именно на цветок. Он достал из кармана нож, что всегда держит при себе, левой рукой аккуратно отодвинул лепестки, чтобы увидеть стебель, после чего ножом аккуратно отрезал цветок, оставляя на его месте лишь отрубок стебля. Писатель последний раз взглянул на себя в зеркало, после чего убрал нож обратно в карман, надел свитер и вышел из ванной. Он выбросил в урну цветок и, выйдя из дома, направился в аптеку. В аптеке Джон купил несколько пачек сильного обезболивающего, снотворного, препаратов от кашля и препаратов для хорошего настроения*. По пути домой он также зашёл в круглосуточный магазин, где прихватил пару бутылок пива. Писатель не из тех, кто много пьёт, а тем более не из тех, кто напивается, поэтому алкоголь он берёт только для того, чтобы немного повеселеть, не больше. Пока он шёл по улице, люди подозрительно на него косились, что было странно для города, но всё прояснилось, когда мимо него прошла молодая мамочка с дочкой лет пяти, что указав на Джона пальцем сказала: «Мама! Мама, а почему у этого дяденьки глаза такие красные, он что, плакал? А рот почему в кетчупе?» Писатель уже и забыл, что от слёз и трения его глаза опухли и покраснели, на щеках остались засохшие дорожки этих самых слёз, а в уголке рта осталась засохшая струйка крови. Прийдя домой и положив всё купленное в холодильник, Джон уселся на диван и стал думать, что делать. Вдруг, его телефон завибрировал и заиграла энергичная мелодия. Писатель посмотрел на экран, где большими буквами было написано такое знакомое и любимое имя: «Линч». Без доли сомнения Джон ответил на звонок и, попытавшись сделать голос максимально естественным, сказал приветственное «Ало». Выслушав взволнованного и, кажется, чем-то напуганного Егора, быстро и почти невнятно тараторящего что-то, писатель произнёс уверенное «Уже еду», сбросил трубку и отправился на помощь журналисту. Так прошло два года. На протяжении всего этого времени Джон каждый день пичкал себя таблетками и парой глотков пива, каждый день отрезал не распустившиеся цветы, растущие из его тела, каждый день страдал от невыносимой боли, но терпеливо сжимал зубы и продолжал заниматься своими делами. Он практически не мог спать, не мог есть, но постоянно заставлял себя, чтобы выглядеть при Линче хоть чуточку живым. Писатель так не хотел, чтобы Егор узнал о ханахаки, что каждый раз перед встречей с ним закрашивал синяки под глазами тональным кремом, принимал кучу разных обезболивающих и играл роль жизнерадостного парня. Но сколько бы он не притворялся, правда останется при нём. Джон медленно сходил с ума. Он с каждым днём становился всё импульсивнее, общаться становилось сложнее, сложнее держать себя в руках, усиливалась бесконечная тревога, усиливалась раздражительность. Писатель старался всегда уступать журналисту и его решениям, старался не спорить, но иногда у него не выходило побороть эмоции, из-за чего он начинал отстаивать свою точку зрения, даже если был не прав и знал это. Цветы с каждым днём росли всё быстрее, покрывая собой тело Джона всё больше. Кашель становился сильнее, крови и лепестков становилось больше. Боль становилась всё невыносимее. В конце концов писатель больше не смог это терпеть. Он позвонил на знакомый номер и, намеренно не притворяясь, не меняя свой голос, произнёс: — Привет, Линч... Не мог бы ты приехать...? — после чего сбросил трубку, не дав Егору ничего ответить. Джон снял свитер, чтобы журналист сразу смог всё понять. Писатель планировал это за несколько дней, поэтому всё это время намеренно не обрезал цветы, отчего они успели вырасти и расцвести по всему его торсу, левой руке и шее. Джон вновь принял обезболивающее, чтобы ожидание не было настолько томительным и мучительным, после чего сел на диван и стал смотреть телевизор, дожидаясь журналиста. Через несколько часов раздались звонки в дверь. Именно звонки. Их сразу было много. Писатель медленно встал с дивана и поплёлся к двери, с той стороны которой уже слышались энергичные стуки и взволнованный голос Линча. Джон открыл дверь, посмотрев полностью обессиленным, усталым, отчаянным, но одновременно радостным взглядом, в блестящие волнением глаза напротив. Егор быстро пробежался взглядом по обнажённому телу друга, с ужасом и непониманием останавливаясь на цветах. Писатель сделал несколько шагов назад, давая гостю войти. Журналист медленно прошёл вперёд, настороженно и непонимающе смотря на друга. Джон просто обошёл Линча и закрыл дверь, после чего развернулся, ещё раз заглянул в удивлённые изумруды и тяжело вздохнул. Писатель прикрыл глаза, как-то виновато опустив голову, после чего резко поднял её и, быстрым шагом направляясь к Егору, чуть ли не плача шепнул: «Я люблю тебя!». Джон аккуратно схватил ладонями щёки журналиста и, несильно прижав его к ящикам, играющим роль стола, нежно поцеловал. Писатель прикасался осторожно, как бы спрашивая разрешения, а Линч был настолько шокирован, что никак не отвечал на поцелуй, лишь широко раскрытыми глазами рассматривая прикрытые веки напротив. Тут Егор смог отчётливо рассмотреть огромные мешки под глазами Джона, смог рассмотреть длинные ресницы, чуть подрагивающие при каждом движении, смог рассмотреть тонкие и изящные брови, изгибаемые в удовольствии и отчаянии и сведённые к переносице. Писатель отстранился и выжидающе посмотрел на журналиста. Тот удивлённо пялился на Джона, а через несколько секунд покрылся нежно-розовым румянцем и, как-то неуверенно прикрыв глаза, робко чмокнул писателя в ответ. Джон нежно провёл ладонью по щеке Линча и радостно улыбнулся. Цветы начали сами по себе отпадать, а боль становилась всё слабее. Выходит, чувства писателя стали взаимными. Болезнь отступает. Егор перевёл удивлённый взгляд на цветы, лежащие на полу, и спросил: — Что это? — Ханахаки, но это уже не важно. — пояснил Джон, после чего притянул журналиста к себе, завлекая его в ещё один, на этот раз более уверенный, поцелуй.