Pokerface

***

Работа в полиции привила Хару убеждение: у всех есть, что скрывать. Двойное дно, подтекст, скрытый смысл, скелеты в шкафах, маленькие и большие тайны — особенно у тех, кто тщательно демонстрирует обратное. И если они нужны для дела, но никак не находятся, нужно просто как следует копнуть, присмотреться, принюхаться и, возможно, попробовать на вкус. Годами это работало почти без сбоев. Когда-то давно, еще в академии, их даже учили основам профилирования, холодного чтения и прочим плохо запоминающимся вещам, помогающим понимать преступников. Тогда это казалось Хару какой-то магией для тех, кто совсем не разбирается в людях. Что-то вроде задачек на улучшение памяти, тренировок на стрельбище или спаррингов. Для наращивания опыта. Ему эти знания были не особо нужны — он неплохо справлялся сам, а остальное добирал энтузиазмом, и как-то… упустил большую часть, ладно. Просто был зеленым дураком. С кем не бывает. И вот теперь такой задачкой для него обернулся Камбэ, и решения никак не находилось. На первый взгляд он показался Хару самодовольным павлином, мнящим себя героем боевика и сыплющим деньгами направо и налево, на второй — тем же, только с мешком загадок и капелькой притягательности в придачу, на третий добавилось переменных и сложных чувств, а на четвертый… На четвертый Хару словно с размаху шлепнулся в колодец. Неожиданно познакомившись с семейством Камбэ — и той стороной Камбэ Дайске, которая делала его похожим на потерявшегося избалованного кота, — согласился, что они, возможно, из одного теста, и принял для себя тот факт, что у «Дайске-куна» красивые глаза. Синие, да. Цвета морской глубины — той, что далеко от берега, когда под толщей уже не видно дна и остается только бесконечная темная вода. И усмешка-то в принципе тоже ничего, даже когда самодовольная. Можно потерпеть. Вообще весь Камбэ оказался ничего — включая причудливый заносчивый характер, инопланетные взгляды на мир и, иногда, почти детское поведение, просвечивающее в поступках. И Хару был не настолько идиотом, чтобы не опознать… ну, собственную влюбленность. Вот это стало началом конца, а не деньги, как можно было подумать. Деньгами Хару было не взять, на них он не повелся, еще чего, но все остальное… Остальное зацепило. И потащило к самому дну, как какого-то подростка: к странным снам, идиотским оговоркам, потеющим ладоням, выпрыгивающему из груди сердцу и неуместной радости от всякой фигни. И толстовка еще предательски добила. Своя же собственная. И теперь, вновь сидя напротив нетрезвого Камбэ и переживая сложное ощущение дежавю, он взвешивал все «за» и «против» своих симпатий и пытался сделать выводы. Выходило не очень. Возможно, три бутылки «Химэ но Аи», которые Камбэ принес по поводу удачного завершения дела, сыграли в этом роль, но Хару отказывался принимать их во внимание. У него были вопросы! Важные, в конце концов. Можно сказать, профильные. Или профилирующие… — Так, говоришь, ты вообще ничего не слышал про Дораэмона? Правда что ли? Камбэ не шелохнулся. Даже голову не повернул, только медленно перевел взгляд с рекламы в телевизоре. — Нет. — А про Гандама? — Нет. — Евангелион? Люпин? Покемоны? — Нет. — Кошмар, — Хару фыркнул, плеснул в стаканы еще алкоголя, выпил и добавил: — А что ты тогда вообще знаешь? Рассказал бы хоть, чем увлекался, какие фильмы смотрел, аниме, музыка, в конце концов… Реклама кончилась, и по каналу пустили ночное телешоу. Камбэ едва приподнял уголки губ — опять как-то загадочно и едко, будто специально, — помедлил и ответил: — Я прошел подготовку за границей, знаю все необходимое для работы в полиции. То же, что и ты. Семпай. И опять замолчал, коротко отпив. Хару скривился. За те полгода, что они работали вместе, «семпаем» Камбэ начинал кидаться только когда язвил или пытался уйти от ответа. Это раздражало, потому что напоминало Хару о том, что ему уже, вообще-то, тридцать, и это не только счета на холодильнике, мелкие морщинки, надоедливая приставка «-сан» и больная спина, но еще и упущенное время. И вредные кохаи, считающие себя самыми умными. — Ла-адно, — воинственно выдохнул он, — вот в карты ты играть умеешь? — Пф, — Камбэ задрал бровь. — Разумеется. — И как тебе? — Хару уперся локтями в столик, наклонившись вперед. — Есть какой-то азр… азрар… азарт в том, чтобы тратить огромные суммы просто так? Терять деньги? — Я не азартен, — коротко ответил Камбэ. — Что, совсем? — удивился Хару. — А как же споры или там, не знаю, что у богатых популярно, чтобы пощекотать нервы… ставки, может? Биржа?.. Камбэ пожал плечами и чуть передвинул колено, садясь удобнее. Выпрямил спину. Почему-то в его исполнении все выглядело элегантно — даже когда тот был в розовой толстовке с желтой звездочкой на груди и его, Хару, спортивках… в его же, Хару, маленькой съемной квартире… через крошечный стол в единственной комнате, на коврике и с подушкой под задницей… Губы у Камбэ были тонкие и красивые, когда он их облизывал. Независимо ни от чего. Колено невзначай коснулось ноги, выбивая из пьяных размышлений, и Хару заморгал. Пялиться, наверное, было грубо. — Тогда я вообще не знаю, чему еще… — он запнулся, потеряв мысль, — чему там еще я могу тебя научить, раз ты уже и так все знаешь… Отчего-то душной волной накатила тоска. В шоу еще музыка грустная заиграла, и Хару, кажется, начало окончательно развозить. Последний стакан для него уже был лишним, но оставлять бутылку открытой и недопитой тогда казалось кощунством, а теперь быстро превращалось в плохую идею. Камбэ смерил его мутноватым взглядом. Развернулся всем корпусом и уставился уже в упор, медленно моргая. — Нет. Полицейская работа бывает неоднозначной. — Так, подожди… Да ладно! — вскинулся Хару. — То есть, это ты сейчас признаешь, что деньги не решают все? — Такое бывает. Но только иногда. Хару хмыкнул и довольно улыбнулся, хлопнув ладонью по столу. Стаканы глухо звякнули. — Конечно! — он расправил плечи и хрипло откашлялся. — Потому что работа полицейского — это, прежде всего, желание помогать людям, для этого нужны навыки! Людей надо понимать, принимать и уметь с ними сотрудничать, находить подход, а не только покупать, поэтому… — Да. Опешив, Хару резко замолчал. Потом прищурился, присмотрелся внимательнее: выражение лица у Камбэ было отсутствующее, как всегда, но что-то в нем изменилось. Какая-то… решительность, что ли, появилась. Или упрямость. Обычно одним из его главных талантов было умение не терять лицо, несмотря ни на что. В любой непонятной ситуации Камбэ либо улыбался так, что хотелось ему врезать (ладно-ладно, может, не всегда врезать, но это Хару списывал на странные предпочтения), либо строил такой покерфейс, что позавидовала бы статуя. Иногда Хару думал, что у Камбэ просто мимические мышцы застыли в одном положении или пластика какая сделана, настолько идеально тот сохранял самоуверенное безразличие. Но, наверное, последний стакан и для него был лишним. И если в прошлый раз тот просто вырубился прямо сидя, то теперь, видимо, Камбэ тянуло поболтать. Хару даже дышать перестал от этой мысли. Камбэ выждал паузу, стойко перетерпев шокированное молчание, и добавил таким тоном, словно ронял гильотину на собственную шею: — Возможно, я не очень хорошо разбираюсь в людях. Нужно больше… практики. — Возможно? — не удержался Хару. — И какой такой практики ты хочешь, разве вокруг тебя всегда не было полно людей, с которыми ты общался? Камбэ похлопал глазами. — Нет. Дело не в моей социализации, у меня много разного опыта, но в плции… — он коротко запнулся и не стал исправляться. — У тебя ко всем другой подход. Я собираюсь его понять. Хару сначала важно покивал, а потом до него вдруг дошел смысл начала фразы, и пьяный мозг вцепился в него, как клещ. — Что значит «разного опыта»? — Хару нахмурился и поболтал в стакане остатки саке. Вздохнув, опрокинул в себя и быстро проглотил, чувствуя, как по пищеводу прокатилось тепло. — Самого разного, — многозначительно сообщил Камбэ, подняв обе брови. Из-за падающей на лицо челки они просто исчезли под темными волосами, и оставалось только догадываться, что должно значить это выражение. Хару уставился в ответ, пытаясь разобраться. Любимая укладка Камбэ обычно делала его старше и солиднее, а растрепанные после душа волосы — наоборот, придавали домашней уютности, и такой Камбэ притягивал взгляд еще сильнее, будто яркая блестяшка под водой. Кажется, Хару целую минуту думал, что это мило. И потом еще столько же пытался вспомнить, о чем вообще шла речь. Подтопленные алкоголем мысли стали неповоротливыми и ленивыми, все время норовили ускользнуть куда-то не туда. — То есть, у тебя все-таки были отношения? Я так и знал, что это просто хорошо замято… — неожиданно выдал Хару и чуть не протрезвел от собственной наглости. Конечно, наверняка были! Девушки всегда ведутся на таких, как Камбэ, он же красивый, умный и богатый, интересный, «с безупречным вкусом», что еще нужно… — Если ты о романтических отношениях, — задумчиво начал Камбэ, наклонив голову и очень внимательно на него посмотрев, — то нет. Я в них не состоял. В горле булькнуло, и Хару закашлялся. Конечно, с заботой Сузуе-сан и Кикуко-сан следовало ожидать подобного — рядом с ними мерк кто угодно, — но он все равно удивился. Глупое шоу по телевизору снова сменилось рекламой, за окном прошуршала шинами поздняя соседская машина, нарушая возникшую тишину. — А у тебя? — вдруг спросил Камбэ. — У меня что?.. — У тебя были отношения? — терпеливо повторил тот. — Конечно, — не задумываясь пожал плечами Хару. И добавил, широко улыбнувшись: — Ха! А я и тут опытнее тебя, надо же… — Это не показатель, — резко ответил Камбэ. — Сейчас у тебя никого нет. — Еще как показатель! — Нет. Неудача — не показатель. — А вот и да! — от возмущения Хару даже перегнулся через столик, и только тогда до него дошло: — Откуда ты вообще знаешь, что у меня никого нет? Может, я тоже тщт… тьфу, тщательно скрываю! Камбэ зеркально наклонился и по-змеиному усмехнулся — как всегда, когда чувствовал себя на вершине ситуации. Но в этот раз эффект получился не тот: насмешка превратила его в хорохорящегося хулигана, и от этой ассоциации Хару невольно хмыкнул. В груди приятно дрогнуло. — Потому что я знаю о тебе все необходимое, — надменно сказал Камбэ, проигнорировав смешок. — И достаточно изучил, чтобы понимать, что в романтике ты не профессионал. — И это говорит мне тот, кто с девушкой даже ни разу за руки не держался! — засмеялся Хару. Слова Камбэ должны были насторожить — для любого полицейского слежка была сигналом тревоги, — но вместо этого под диафрагмой свилось глупое, сладкое чувство нужности. Не только он, оказывается, копал везде, где только можно. — Руками я не ограничился, — веско заявил Камбэ, и Хару захлопнул рот так быстро, что клацнули зубы. От этой фразы, сказанной этим голосом, где-то внутри вспыхнул азарт, нервное возбуждение пробило по нервам от затылка до кончиков пальцев. — За деньги можно купить все, да? — громко спросил Хару. Лицо Камбэ вдруг оказалось очень близко — они сидели так последние пять минут, но заметил он это только сейчас, когда теплое алкогольное дыхание обожгло кожу и к щекам бросилась кровь. Конечно, у Камбэ, наверное… было. Был секс, поцелуи, объятия… Все это. «Для опыта», «практики», «ради интереса» или просто так, для этого не нужны были отношения, в конце концов. Он ведь совсем не выглядел консервативным или хотя бы джентльменом, чтобы… — Многое. Не веришь? Хару покачал головой. — Верю, но это не то же самое. — По-моему, все одинаково. — Нет, — уверенно сказал Хару, подбирая слова, — в отношениях… в любви и влюбленности все иначе. Это не просто… не только… не столько… — Секс? Камбэ снова улыбнулся одними губами, будто поймал его на глупости. Хару почувствовал, что краснеет еще сильнее, и отмахнулся, уставившись в телевизор. Разговор явно ушел не в то русло, но теперь вопросов стало больше и задать их — хотелось. Даже если наутро будет стыдно. — И секс тоже. Все по-другому, даже поцелуи это не просто поцелуи, это… большее, — наконец, смог негромко выдавить Хару и беспомощно всплеснул рукой. — Я не знаю, как объяснить, это можно только почувствовать! Камбэ на это тихо хмыкнул. — Ты слишком добрый и идейный. И наивный. — Это кто тут еще наивный?! — возмутился Хару, резко обернувшись, и тут же застыл: на острый взгляд Камбэ можно было насадиться, как на нож. Он даже не моргал, пронизывая из-под ресниц, разглядывал Хару вблизи словно труп на вскрытии, приподнявшись над столиком — наверняка чтобы казаться выше. И было в его темной синеве что-то такое, от чего у Хару по шее побежали мурашки. Опасное и давящее, но очень притягательное. Типично… типично камбэвское. То, что Хару никак не мог уловить и объяснить хотя бы самому себе. Что-то особенное. Хару ведь всегда нравились милые добрые девушки, в какой момент он свернул не туда? Стало тихо. На фоне продолжал галдеть телевизор, сверху почти беззвучно трещала лампа, а в ушах шумело все громче, и нужно было срочно что-то сказать. Отшутиться, разбить эту странную атмосферу. Хару знал, что так ощущается, знал, к чему ведут такие разговоры и намеки, и от брызнувшего по венам адреналина голова пустела быстрее, чем они с Камбэ трезвели. Очень хотелось продолжить. Расспросить еще немного, узнать, с кем, когда, и самое главное — как, болезненно докопаться до всего, даже если это разозлит и расстроит, а потом, когда воздух между ними разогреется, просто поддаться ситуации и… Нет. Так было нельзя. Хару был старше и отвечал за свои поступки — это раз, явно был не настолько пьян — это два, обещал Кикуко-сан приглядывать и наставлять — три, и просто… просто был честным. Это четыре. — Думаю, пора спать, — неловко рассмеялся он, приподнимаясь, — только не сиди опять в ванной, как в прошлый раз, а то ты как будто всю ночь ждал землетрясения, или что на голову потолок рухнет… У меня, может, и недорогое жилье, но не аварийное, и мне… Воротник свитера так резко сдавил шею, что Хару не успел даже удивиться — только приоткрыл рот, прервавшись на полуслове, и ударился об стол, стараясь не упасть. И чуть не задохнулся, когда Камбэ прижался к нему сухими горячими губами. Пульс подскочил до грохота. Сначала Хару панически подумал: «Это плохо!» — и только потом осознал, что уже держит в ладонях лицо Камбэ, перегнувшись через стол, и целует его сам. По-настоящему. Где-то в трезвой части мозга, привыкшей запоминать и анализировать, мелькнула мысль: Камбэ наврал ему с три короба. Потому что он очевидно не умел целоваться, и от этого между горлом и животом все залило кипятком. Кажется, Хару впервые в жизни так завелся от одного неловкого поцелуя. Они ведь просто прижимались друг к другу губами, это могло быть почти вежливым в какой-нибудь другой стране. — Говоришь, не только за руки держался с девушками? — запальчиво выдохнул он, отрываясь. В синие радужки напротив накапало чернил, на скулах розовел алкогольный румянец, и только эти две детали выдавали в Камбэ перебравшего бунтаря, которого потянуло на приключения. А сквозь Хару словно ток пропустило, для него это было слишком — как он и доказывал только что. Для него поцелуи никогда не были «просто поцелуями». Легкие жарко стиснуло, сердце стучало о ребра быстро, как на тренировке, губы жгло, а Камбэ — Камбэ все равно выглядел так равнодушно, будто познал дзен еще в прошлом тысячелетии. — Да. Каждый день — новая, — не моргнув глазом ответил он. — Никаких проблем. — А целоваться тогда поче… — начал Хару и замолчал на полуслове. Обижать Камбэ не хотелось — ни случайно, ни намеренно, все внутри почему-то протестовало против этого. Зато у него сразу нашелся другой вопрос, получше: — Зачем ты вообще ко мне полез? Я не продаюсь и даже не девушка, и… — Все продаются. —…и если ты сейчас опять заведешь свою песню про то, что все продаются, я тебе врежу, честное слово! Хочешь до утра сидеть в участке за пьяную драку после того, как соседи вызовут полицию? То есть, нас… — Нет, — качнул головой Камбэ. Вроде серьезно, но выглядело все равно издевательски. — И я еще с первого раза понял, что ты не продаешься. За деньги. — Вот и хорошо, — кивнул Хару, проигнорировав уточнение. — Так зачем? Мало стало ежедневных… девушек? — Вообще-то это ты меня поцеловал, — подумав, пожал плечами Камбэ и, прищурившись, добавил: — Семпай. — Да блин! Хару схватил его за мягкий воротник и поцеловал снова, чуть не стукнувшись носами. Он сам не понял, зачем, просто разгоряченный мозг вдруг решил, что лучшим выходом будет сделать так, чтобы обвинение соответствовало действительности. Камбэ поразительно быстро учился. Как и во всем остальном, он схватывал на лету, применяя свои «непревзойденные» аналитические навыки, поэтому в этот раз получилось… Лучше. Жарче. И ближе. Его губы перестали быть такими напряженными, и Хару, неуверенно коснувшись языком мягкого края, почувствовал, что окончательно поплыл. Шею обвили руки, потянули на себя, и сквозь шум крови он услышал, как из-под колена покатились по столу пустые стаканы. Камбэ приоткрыл рот, впуская язык, закрыл глаза, и весь кислород в комнате словно вскипел. Дышать стало нечем и незачем, все заполнило марево. Хару почти задохнулся. На вкус Камбэ был ужасно алкогольным — наверное, как и он сам. Казалось, они так и застынут в неудобной позе, пока не упадут, но Камбэ не ограничился поцелуем: Хару почувствовал, как под резинку домашних штанов настойчиво лезут длинные пальцы, и попытался отстраниться. — Ты вообще соображаешь, что делаешь? Ты… — Хару поморщился, пытаясь собрать мысли в кучку. На всякий случай поймал и отвел запястье Камбэ от штанов. Мысли искрили и разбегались. — Ты серьезно? Черт… Камбэ поднял голову, так и не отпустив его шею, словно в боевом захвате, глубоко вдохнул, медленно выдохнул и ответил: — Конечно, серьезно. Я даже пришел в это… твой дом дважды. Я хотел понять, что такого в твоем мировоззрении. Теперь понимаю. — Эй! — возмутился Хару, ощутив, как запылали уши. — А если бы я был против? С чего ты вообще решил, что можешь целовать… целоваться с людьми… с коллегами!.. без согласия? — Ты не был против еще в прошлый раз. Хару быстро заморгал, по позвоночнику побежал холодок. — Я думал, ты был пьян и вырубился сидя. — Меня тренировали быть внимательным, я все замечаю. И мы пили вместе, — резонно припечатал Камбэ, будто это все объясняло. После всего, что Хару о нем узнал, это действительно объясняло многое: Камбэ мало кому доверял, скупился на слова и откровения, ценил личный комфорт и любил свои деньги. Но все еще предпочитал торчать в их отделе и таскаться вместе с Хару. Это было странно. В один миг Хару казалось, что он все правильно понял, что все просто и ясно, как солнечное утро, и вот эта сторона Камбэ — единственная и верная, он такой и есть, под этим больше ничего. Но уже в следующий Камбэ хорошо поставленным хуком выбивал любую его уверенность, сеял сомнения своими не вписывающимися в шаблон выходками, ничего не прояснял, роняя Хару на лопатки, и будто говорил, какой же он на самом деле наивный дурак. Хару, может, и правда был дураком, и иногда даже верил в людей, следуя интуиции, но ощущение ему не нравилось. Оно свербило где-то под кожей, не давало нормально спать, работать и разговаривать с — теперь уже постоянным — напарником, а еще напоминало, что он может ошибаться. Почти фатально. В этот раз ошибиться не хотелось. Потому что Камбэ… — Да потому что ты мне нравишься, как еще я должен был реагировать?! — воскликнул Хару, не успев додумать мысль. Потом спохватился, испуганно дернулся назад, но был цепко пойман за воротник. — Я знаю, — серьезно сказал Камбэ, поднимаясь навстречу. Хорошо, что от стаканов и закусок на столе уже ничего не осталось — его колено уронило последнюю бутылку. Он снова прижался к Хару губами, по дурацкой привычке заменяя все объяснения чем-то материальным. Но на это Хару хотя бы было что ответить. Настойчиво коснувшись кончиком языка кромки зубов, Камбэ забрался ладонями под свитер и огладил живот, пустив горячую волну до самого паха. Хару нервно втянулся и протестующе замычал. Хоть их и было немного, но ни одна его девушка еще не была такой напористой — ни на первом свидании, ни вообще. А к мужчинам его никогда раньше не тянуло, до самой встречи с этим… Этим избалованным «Дайске-куном», привыкшим получать все и сразу, стоит только захотеть. Да чтоб его. Хотя сейчас Камбэ немного растерял упертую самоуверенность, трогал осторожно, ощупывал как-то… почти робко. Этого и так хватало с лихвой: из внятного у Хару остались на плаву только принципы и голое упрямство, и он вцепился в них, стараясь думать поменьше и держать нижнюю часть тела если не под контролем, то хотя бы подальше. От Камбэ. Короткие ногти чиркнули по коже пресса, и Хару вдруг заметил, что у Камбэ подрагивают руки. А пульс, если прижаться губами к виску, бьется так же быстро, как у него, если не быстрее. И кожа вся горит, словно температура подскочила. Красивое лицо же по-прежнему не отражало ничего. Как водная гладь, под которой лениво перекатывалось бесконечное море — с акулами, загадочными чудовищами и сундуками. Полными сокровищ. Вот, значит, как оно на самом деле должно было ощущаться — когда падала его идеальная маска. — И все-таки ты не целовался, — пьяно фыркнул Хару, уткнувшись лбом в темную челку. Дыхания не хватало, он дышал рвано и слушал такие же судорожные вдохи. Хотелось зажмуриться, обнять Камбэ, поцеловать за ухом, рядом с передатчиком HEUSC, и сказать какую-нибудь чушь, вроде: «Сузуе-сан меня пристрелит, когда узнает, ты же понимаешь? Я ее даже поддержу…» Камбэ задрал бровь и по-кошачьи деловито облизнулся. Типичным движением растянул на себе ворот его, Хару, толстовки, как если бы там был галстук. — Теперь — целовался. И, кажется, Хару наконец нашел ответ. Разобрался с этой задачкой и поставил для себя точку, которая теперь требовательно давила на затылок, заставляя наклонить голову. Не нужно было пытаться нащупать там то, что его цепляло — особенно если оно не было безответным. У Камбэ Дайске не было двойного дна. У него не было дна вообще.