Преданная дружба

Она бегом поднималась по лестнице вверх, из слизеринских подземелий, не потрудившись накинуть мантию поверх пижамы. Целый день Миллисента провела в ожидании, то и дело проверяя палочку в кармане. Ничего странного в течение дня не происходило, даже Малфой не исчезал вместе и Крэббом и Гойлом. Ей показалось на какое-то время, что она сделала неправильные выводы, а папа, скорее всего, просто перестраховался. Но ночью ее разбудил подозрительный шум в коридоре, и она выскочила из спальни, сжимая в руке палочку. Миллисента не ошиблась — это действительно были звуки борьбы. В тускло освещенном коридоре стояла густая пыль, вспыхивали красные и зеленые вспышки заклятий, то тут, то там мелькали темные силуэты борющихся — она различила рыжие волосы младшей из предателей крови Уизли, уворачивающейся от чьего-то «Круциатуса», кучку испуганных хаффлпаффцев, жавшихся к стене, Макгонагалл, посылающую кому-то «Ступефай»… Генри Булстроуда здесь не было, и Миллисента побежала через коридор, дальше, стараясь не обращать внимания на что-то липкое и скользкое под ногами. То и дело приходилось пригибаться, один раз заклятие пролетело так близко, что опалило полу свободной пижамной куртки, другой — разнесло камень в стене на дюйм повыше ее головы. Было бы ужасно глупо погибнуть сейчас, от заклинания кого-то из своих. — Куда ты так торопишься, деточка? — кто-то огромный встал у нее на пути, сверкнули желтые нечеловеческие глаза. «Фенрир Сивый», догадалась Миллисента. Отец рассказывало ей об оборотнях, вставших на сторону Лорда. Сердце испуганно екнуло, а внутри стало холодно. Морда оборотня была измазана в крови, она капала с его клыков, глаза с вертикальными зрачками были абсолютно безумными. «Он попробовал крови и ничего не соображает», душа ее ушла в пятки. — Дай мне пройти, — она медленно обходила зверя, выставив перед собой палочку. — Вот, смотри, — Миллисента подняла помеченную черепом и змеей руку, — мы на одной стороне. Тот, казалось, не слышал ее: — Все послушные слизеринские детки спят сейчас в своих кроватках. А непослушных Фенриру разрешили наказывать, — он облизнулся, — да, наказывать. Иди сюда, девочка, иди, моя хорошая…- он протянул к ней лапу с длинными загнутыми когтями. — Петрификус тоталус! — выкрикнула Миллисента, но оборотень одним прыжком оказался рядом с девушкой, сбивая с ног, и палочка выпала из ее руки. Лицо обдало смрадом пота и крови, Миллисенту замутило, и она почти лишилась чувств, когда липкий язык коснулся шеи и щеки: — Какая ты сладкая… — Скотина, пес щелудивый! Да я тебя! Круцио! — родной голос вернул ее в сознание, и уже через секунду девушку за шиворот подняли с пола, и прижали к груди, сжимая до боли, до хруста в костях: — Я говорил тебе — оставаться в спальне?! Говорил? Так какого тролля?! — Папа… — Миллисента с трудом открыла глаза. Первое, что она увидела, был корчащийся в судорогах после «Круциатуса» оборотень. — Что «папа»?! Слава Мерлину, этот нелюдь не успел ничего с тобой сделать! — бушевал Генри. — Ну куда тебя понесло? — Я хотела помочь…- смущенно пробормотала она. — Справились и без тебя, спасибо Снейпу, — усмехнулся Булстроуд. Неподалеку послышался топот, и отец быстро обнял дочь, игнорируя все ее «как», «почему» и «причем тут Снейп»: — Я все расскажу, когда приедешь на каникулы. Сейчас надо уходить. Хватит валяться, псина, — он пнул Фенрира под ребра, и они оба исчезли в конце коридора.

***

— Я ему говорю: «Давай, Драко, и побыстрее», а мальчишка стоит бледный, как привидение, руки трясутся, и даже прицелиться не может, — в который раз рассказывал Генри дочери за завтраком. — Удивительно, как он в штаны не наложил. — А может, и наложил, — улыбнулась Миллисента, и заклинанием пододвинула папе масленку и вазочку с джемом. Они сидели за длинным столом, накрытым по всем правилам: белоснежная скатерть и накрахмаленные салфетки, хрусталь и фарфор, и множество вилок и ложек перед тарелкой — так, что неискушенный человек не сразу сообразит, которой пользоваться для какого блюда. Правда, отец и дочь сидели рядом, чуть ли не вплотную, а не напротив друг друга, как положено, и Миллисента, нарушая все правила этикета, то и дело вытирала рот рукой, клала локти на стол, или пользовалась не теми приборами. К счастью, матери, придающей огромное значение манерам, с ними не было, и девушка чувствовала себя свободно. Генри и Миллисенте не часто удавалось так посидеть, но она надеялась, что в будущем подобных моментов будет больше. Все действительно изменилось. Пусть Министерство и замалчивало действия Темного Лорда — он фактически правил им через нового, недавно назначенного министра. Поттер превратился в персону нон грата номер один, и его разыскивали, чтобы допросить о смерти Дамблдора. Миллисенте было известно, что директора убил Северус Снейп, отец присутствовал при этом и рассказал ей. Но ей, тем не менее, доставляло жестокое удовлетворение читать очерняющие Поттера статьи. Ничего, его поимка всего лишь вопрос времени. — Да, скорее всего, — со смешком ответил отец. — Даже не пойму, в кого парень уродился слабаком. Его отец таким не был. Да и со стороны матери я подобного не припомню. Паркинсоны собираются расторгнуть помолвку. Правильное решение, как я думаю. У Миллисенты по спине пробежал холодок. Мерлин, если Малфои еще больше попадут в немилость Лорда, Панси не придется выходить замуж за Драко, значит, не придется продолжать общаться с ним, и конец тогда их недавно зародившейся симпатии. О, еслибыеслибыеслибы… Генри одним громадным глотком допил кофе, уронив несколько капель на сверкающую белизной салфетку, и повернулся к дочери. — Ну, как, поела? Готова аппарировать? — Да, папа, — она поднялась, стряхивая с мантии крошки. Они шли по парку к антиаппарационной границе. Небо этим ранним утром было ясным, чисто-прозрачным, зеленые, с вкраплением желтого и красного, кроны старых деревьев так четко выделялись на нем, что казались не настоящими, а нарисованными. Миллисента не могла избавиться от ощущения нереальности происходящего. Папе не нужно больше прятаться, бояться аврорских обысков. И возможно, Драко исчезнет из жизни Панси. Жизнь была прекрасна, как это утро. Она так углубилась в мечты, что папе пришлось повысить голос: — Снейп станет директором! Наконец-то в школе будет, кому навести порядок… Милли, ты меня слушаешь? О чем задумалась? — и хитро прищурился, — Уж не влюбилась ли? — Что?! Нет! — девушка возмущенно отпрянула от него, ее загорелое лицо мгновенно покрылось ярким румянцем. Генри улыбнулся: — А пора бы. Блейз, или Тео, или вот Грегори-младший — выбирай любого…  — Еще чего! — возмутилась она. — С какой стати какой-то парень, не умнее, не талантливее и не сильнее магически, чем я, посмеет что-то мне указывать? А Грег, который у меня Зелья и Историю магии списывал — это вообще смешно! — Ну-ну, уймись, — папа снова взял ее под руку. — Почему сразу «указывать»? И Грегори-младший мне кажется вполне достойным молодым человеком… — увидев, что Миллисента изображает, будто ее тошнит, Генри счел за лучшее прекратить этот разговор: — Я не буду ни на чем настаивать. Просто обдумай мои слова. Он не так уж плох, принцесса. Я прошу тебя. Хорошо? — Ладно, — пробурчала девушка себе под нос. За разговором они не заметили, как подошли к воротам поместья. Прижимаясь во время аппарации к отцу, Миллисента подумала, что вряд ли когда-нибудь найдется парень, которому она смогла бы так же безоговорочно доверять, с которым было бы так же тепло и безопасно. Да и нужно ли ей это? Она взрослая, сильная, и сама защитила бы кого угодно, если бы ей позволили. Если бы Панси позволила.

***

— Неинтересно. Он даже не дергается уже, — Миллисента, лениво поигрывая волшебной палочкой, отошла от съежившего на полу Фенрира. Сначала ее порадовала возможность отомстить за то, что оборотень чуть не убил ее, но сейчас, после того, как Беллатрикс снова и снова приказывала ей накладывать на него одно темное заклинание за другим, ей было просто плохо. Ее так и подмывало перейти на бег, скрыться в одной из многочисленных ванных комнат Малфой-менора, потому что все съеденное с утра настойчиво просилось наружу. Но об этом никто не должен знать, тем более ее наставница — миссис Лестранж. Она прошла мимо вжавшегося в стену Драко и вполголоса, не стараясь скрыть ехидный тон, спросила: — Как там твой кузен-волчонок? Ты уже научил его приносить палку? Тот не ответил, только вжался в стену еще больше. Это немного подняло ей настроение. Миллисента упивалась своей безнаказанностью. Помолвка Драко и Панси была отложена на неопределенное время, и они не общались так интенсивно, как раньше. Когда Миллисента спрашивала ее о Драко, Панси морщила свой идеальный во всех отношениях носик и выдавала несколько фраз о том, как должны расплачиваться разочаровавшие Темного Лорда слуги. Фразы были явно подслушаны у старших, но разве это важно? Главное — теперь все ее время принадлежало Миллисенте. Драко превратился в бледную молчаливую тень, на которую можно было больше не обращать внимания. В этом году все пошло по-другому. Булстроуд была очень обрадована назначением слизеринского декана на пост директора, хотя ее несколько удивляло, что назначаемые им наказания не стали жестче, чем раньше. Например, мелкую Уизли за попытку кражи из директорского кабинета всего лишь послали на отработку в Запретный лес, да отлучили от Хогсмида. Возможно, директор Снейп просто пока не осознал, что имеет право принимать гораздо более жестокие меры, думала Миллисента. Между тем, закон был бы всецело на его стороне, даже если бы он использовал на учениках Непростительные заклятия, как это делали новые преподаватели, брат и сестра Кэрроу. К Кэрроу она быстро приспособилась — они были знакомыми отца и раньше бывали у Миллисенты дома. К тому же, и Амикус, и Алекто были просты и примитивны, как три кната. Войти к ним в доверие и попасть в число любимчиков не составило труда. Главное отличие обучения на седьмом курсе (после обучения Темным искусствам) состояло в том, что провинившиеся в чем-то наказывались не только учителем. Эту функцию преподаватели перекладывали на учеников, по крайней мере, Кэрроу поступали так постоянно. Разумеется, в 99 случаях из 100 слизеринцы наказывали всех прочих, в том числе и «Круциатусом». Миллисента, хоть и стыдилась признаться в таком, не испытывала отвращения к этому действу. Более того, если речь шла о полукровках и предателях, ей это нравилось. Она искренне, всеми фибрами души, ненавидела их, и дело тут было не в слепом доверии к отцу. А за невежество и незнание элементарных вещей, о которых любой чистокровный проинформирован чуть ли не с рождения; за непонятные слова, вроде «автомобиль» или «телевизор»; за непоколебимую уверенность, что они чем-то лучше ее. Но главная причина была куда прозаичнее. Когда Миллисента смотрела в зеркало, то видела там результат многовекового искусственного отбора. Бесчисленные браки между чистокровными предками, сливками магического общества, привели к тому, что у нее в жилах, наверно, течет магия вместо крови. Ни одного пятнышка на безупречной родословной. И в то же время — будто топором вырубленные черты лица, некрасивая короткая шея, густые темные брови — при светло-русых, выгоревших на солнце волосах они еще больше грубят лицо; бледно-голубые глаза, неестественно прозрачные на загорелом лице, напоминающие глаза хаски. Да еще она, как деликатно выражался отец, «большая». А предательница крови Уизли — с точеной фигурой, гривой блестящих рыжих волос и симпатичным личиком. Или же полукровки Эббот и Боунс, да даже дура и приспешница Поттера Браун — все, как на подбор, стройные и хорошенькие. Как же их не ненавидеть? Миллисента ненавидела, и чем сильнее ненавидела, тем легче удавался «Круциатус», и тем больше хвалили ее Кэрроу. За выпускные экзамены можно было не беспокоиться. Удивительно, но Непростительные проклятия получались даже у середнячков. Грег и Винс тоже заметно подтянулись, и Миллисенте уже не нужно было помогать приятелю так часто, как раньше. Она с охотой посвящала весь свой досуг Панси, и та принимала это, как должное. Девушки вновь ходили вместе в Хогсмид, секретничали допоздна, и большую часть каникул Панси проводила у Миллисенты, а не в Малфой-меноре. Со своим несостоявшимся женихом Панси пока что явно не порвала, но, следуя совету родителей, свела общение к минимуму. Все было прекрасно, за исключением того, что Булстроуд не могла заставить себя собраться с мыслями и признаться. Она решила отложить этот разговор до выпускных экзаменов — все же, вопрос чересчур серьезный, чтобы решать его впопыхах. Миллисента надеялась, что за оставшееся время, если она постоянно будет рядом с подругой, та постепенно привыкнет к ее уродству. В нее вселяло надежду то, что Панси, собственно, ни разу не говорила, что считает ее страшной. Наоборот, никогда не дразнила и не смеялась. С другой стороны, модели из любимого Панси «Ведьмополитена», которых она неоднократно называла ощеломительно красивыми, и которым стремилась подражать, не имели ничего общего с Миллисентой. В очередной раз наблюдая, как Панси крутится перед зеркалом в спальне девочек, в одной форменной блузке, еле доходящей до бедер, и старается рассмотреть, как выглядят сзади крохотные новые стринги, она решила, что пока что будет получать удовольствие от того, что имеет. А там посмотрим. Погруженная в себя, свои проблемы и радости, Миллисента не придала особого значения тому, что многие ученики, в первую очередь неблагонадежные, стали пропадать. Наоборот, она порадовалась исчезновению девчонки Уизли. Панси как-то говорила, что у предательницы неплохой вкус, она умеет одеться так, чтобы выгодно подчеркнуть свои рыжие волосы, и даже веснушки ее не портят, скорее, придают шарм. На следующий день после этого Миллисента отловила рыжую в коридоре и отделала заклинанием кнута — любимица Амикуса не нуждалась в серьезной причине. Хватило и того, что Уизли слишком дерзко посмотрела на нее в ответ на гадость о Поттере. Рыжей девочке не повезло — коридор был не из тех, куда часто заносит учеников, и помочь ей было некому. Она стояла, прислонившись к стене, как бы стараясь врасти в нее, пройти сквозь, сбежать. Карие глаза испуганно распахнуты, на ресницах повисли слезинки. Заклинание оставило несколько прорех на ее одежде, так, что видна белая, почти прозрачная кожа, и оставленные заклинанием раны. Каждая веснушка сейчас, когда страх сделал гриффиндорку еще бледнее, ярко выделялась на лице. Веснушки и на самом деле были… милыми?! Да, и сама она, оказывается, красивая: миниатюрная, с маленькой грудью, виднеющейся из-под разорванной блузки, и эти рыжие волосы… и веснушки на вздернутом носике… глаза темные, почти как у… Миллисенту будто мгновенно накрыло волной зноя — так случается, если выйти из прохладной комнаты на улицу в полдень жаркого дня. Знакомое тянущее ощущение внизу живота, желание обладать этой красотой — но намного грубее и приземленнее, чем то, которое пробуждала обожаемая Панси. «Твою мать, что со мной?!», вспомнив о подруге, Миллисента пришла в себя. Что на нее нашло, в самом деле? Это чертова Уизли во всем виновата!  — Круцио! — в ярости выкрикнула она, и выполнение заклинания не потребовало усилий. Ненавидеть Уизли было легко: за ее яркую красоту — Миллисенте не быть такой, и за то, какое чувство она только что у нее вызвала. Так что тому, что Уизли пропала, можно было только порадоваться.

***

Тоненькие, нежные руки ложатся на плечи, гладкие темные волосы, которые так приятно гладить, скользят по груди. Обнять ее, прижать к себе, с восторгом понять, что тебя не просто терпят — тебе отвечают, услышать, как она стонет твое имя: «Миллисента… Миллисента…» — Миллисента! — А? Что? — встрепанная Булстроуд подскочила на кровати. Панси сидела рядом и дергала ее за руку. — Слагхорн сказал, все должны собраться в Большом зале. — Сейчас?! — Миллисента неохотно отвлеклась от рассматривания ее декольте. — Да. Поторопись, там что-то серьезное. Я пойду, разбужу младших, — Панси удалилась, на ходу запахивая халатик и, к досаде Миллисенты, полностью закрывая столь соблазнительный вид. Помянув недобрым словом Слагхорна и всех его родственников до седьмого колена, Булстроуд поднялась и натянула поверх пижамы школьную мантию. Сонливость постепенно покидала ее, и вскоре девушка сообразила, что могло случится. Наверно, это как-то связано с отщепенцами, верящими, что Поттер сможет одолеть Темного Лорда. Возможно, они активизировались и собираются атаковать, или атакуют Хогвартс уже сейчас. Их позвали в зал, чтобы сообщить об этом. Она вспомнила недавнее письмо отца. Он приказывал: если что-то пойдет не так, Миллисента должна во что бы то ни стало вырваться из школы и добраться до Визжащей хижины. Он встретит ее там, или хотя бы оставит послание с объяснением, что делать дальше. Миллисента хмыкнула: «если что-то пойдет не так». Они даже мыслей не допускали о том, что Темный Лорд может потерпеть поражение, но, тем не менее, оставаясь слизеринцами до мозга костей, готовили путь к отступлению. На всякий случай. В этот раз, как впрочем, девушка часто делала, она решила поступить по-своему. Конечно, она найдет способ выполнить папин приказ, но перед этим нужно кое-что сделать. Больничное крыло встретило ее тишиной и распахнутыми настежь дверями. Почти все койки были пусты — только на одной валялся рейвенкловец, отрабатывавший вчера у Алекто. Воровато оглядываясь, Миллисента проскользнула внутрь. К ее удивлению, святая святых — кабинет мадам Помфри, также был открыт. Не рассуждая, что же могло заставить обычно аккуратного колдомедика уйти в такой спешке, Миллисента принялась действовать. Она взломала дверь кладовки и сгребла себе в карманы все, что попалось под руку. В битве всякое может случиться — зелья лишними не будут. — Ты меня не видел, — бросила она испуганному парню, и бегом бросилась по направлению к Большому залу. В школе творилось нечто невообразимое. Коридоры наводнили полуодетые, зевающие школьники, старосты, переругиваясь между собой, с трудом направляли своих сонных подопечных, хаффпаффцы-младшекурсники вообще то и дело застревали на месте с идиотским видом, мешая пройти всем остальным. Филч, еще более злющий, чем обычно, возникал то тут, то там, со своей кошкой на плече. — Ученики не в постелях! Ученики в коридорах! — краем уха услышала она его каркающий голос. Миллисента добралась до своего места за слизеринским столом, когда Макгонагалл уже начала речь. «Какого тролля старая кошка выступает? Где директор?», подумала Миллисента, и выкрикнула, перекрывая многоголосый гул: — Где профессор Снейп? — Он, простите за вульгарное выражение, сделал ноги, — конец предложения потонул в дружном хохоте. Не смеялись только за слизеринским столом. Миллисента старательно дышала ровнее, чтобы успокоится. Да за один этот пренебрежительный тон и снисходительную мину она бы собственноручно содрала с нее шкуру! Как она смеет?! «Я тебе это припомню», Булстроуд скрипнула зубами и сжала палочку в кармане. Старая кошка еще что-то говорила об эвакуации, но ее прервал ясный холодный голос. Казалось, он доносится со всех сторон, будто бы сами стены заговорили. Темный Лорд излагал свои условия: жизнь Гарри Поттера в обмен на безопасность для всех остальных. Только откуда тут взяться Поттеру? — Миллисента, посмотри! — Панси схватила ее за руку, темные глаза зажглись радостью, и в следующую секунду она уже выскочила из-за стола и закричала: — Да вот же он! Поттер здесь! Хватайте его! Как по команде, гриффиндорцы выстроились перед Поттером, разворачиваясь к Панси. Над толпой взвились волшебные палочки, доставаемые из карманов и рукавов, будто бы толпа ощетинилась ими, как гигантский дикобраз. За гриффиндорцами встали хаффлпаффцы и, оценив обстановку, рейвенкловцы. Миллисента тоже поднялась, удобнее пристраивая палочку в руке, и ненавязчиво выдвинулась немного вперед — так, чтобы в случае драки было удобно отодвинуть Панси себе за спину. Но драки не произошло. Макгонагалл объявила эвакуацию через Комнату необходимости, и в зале началось столпотворение. Слизеринцы, а за ними и прочие, в беспорядке бросились к выходу, и Миллисента, чтобы не потерять Панси в этом кошмаре, обняла ее за талию и притянула к себе. Толпа вдруг будто отодвинулась на задний план, крики и топот доносились до ее ушей глухо, как из-за закрытой двери. Казалось, их с Панси закрыло от окружающего мира деиллюминационными и звукоизолирующими чарами, или еще лучше — что этого мира не существует. Миллисенте очень хотелось надеяться, что когда-нибудь она будет иметь право вот так вот, обнявшись, идти с Панси по улице. — Что теперь будет? Мне страшно, — изящные, маленькие, почти детские ладони отчаянно вцепились в мантию подруги. Панси дрожала, и когда подняла голову, ее лицо было абсолютно белым, как бумага. — Я же здесь, не бойся. — Миллисента успокаивающе погладила ее по плечу. — Идем, надо выбираться отсюда. Ей тоже было неспокойно, она переживала за отца. Но сейчас надо было вывести Панси из школы. Пробираясь вместе с сокурсниками по темному туннелю, обнимая доверчиво прижавшуюся к ней девушку, чувствуя тонкий аромат весенних цветов от ее волос, Миллисента пожелала, чтобы туннель был как можно длиннее. Если бы только можно было поцеловать ее… Сначала в макушку, зарываясь лицом в темные волосы, вдыхая их запах, упиваясь им, купаясь в нем. Потом в щеку, возле уха, любуясь мгновенно разлившимся по лицу румянцем, пробуя — так ли он нежен на ощупь, как на вид. И в губы, которые наверняка мягче розовых лепестков. Она потрясла головой, отгоняя неуместные мысли. Нет, не сейчас. Сначала — добраться до Хогсмида и доставить Панси домой. Потом, после войны, может быть, у них будет шанс. Когда они выходили из «Кабаньей головы», Панси продолжала испуганно льнуть к ней. Но что порадовало Миллисенту еще больше — она ни разу не спросила о Драко. Булстроуд задержалась у Паркинсонов — родителей Панси не было дома, а бросить подружку на грани истерики одну она не могла. Помочь Панси придти в себя, уговорить выпить успокаивающее зелье и мятный чай, разыскать и вызвать к ней домой, практически насильно, одну из дальних родственниц — Мерлин знает, сколько на это ушло времени. Когда до смерти усталая и перенервничавшая Миллисента отправилась туда, где уже давно должна была быть — в Визжащую хижину — она даже не могла определить, какое время суток на дворе.

***

Хогсмид будто вымер. Ни единой живой души на улицах, даже ни одной кошки или собаки. Серые, тихие, погруженные в сумерки улицы — то ли поздний вечер, то ли раннее утро. Только ветер гулял по пустому городку, гоняя туда-сюда обрывки газет и прочий мусор. Миллисента, изо всех сил стараясь не вспоминать о привидениях, якобы обитающих тут, пересекла запущенный сад и вошла в покосившийся дом с заколоченными окнами. Померещилась ли Миллисенте лужа крови на полу и бледные руки, зажимающие рану на горле? Широко раскрытые, смотрящие в потолок черные глаза, утихающее биение сердца, запах крови, который, казалось, навеки пропитал воздух вокруг — всего лишь фантазия человека, уже не способного сопротивляться усталости? Торопливое перечисление заживляющих заклинаний, зелья, захваченные из Больничного крыла — кроветворное, укрепляющее, регенерирующее ткани — по очереди влитые в тонкогубый рот; и страх, и робкая надежда, что все сделано правильно — было или не было? Рука, коротко погладившая ее по голове, хриплое «бедный глупый ребенок» и «Обливейт», и обернувшаяся крыльями летучей мыши черная мантия — сон то был или явь? Сейчас для Миллисенты граница между ними была практически неразличима. Она проснулась через пару часов. Девушке снился странный и очень правдоподобный сон. Но разобраться, в чем дело, она не успела. Победители прочесывали Хогсмид, и их не отпугнули рассказы о привидениях в Визжащей хижине.

***

Небо, затянутое серыми тучами, казалось низким и неприятно давило. С раннего утра моросил мелкий, как пыль, дождь. Облетевшие голые деревья выглядели мертвыми. Миллисента стояла на берегу ручья и наблюдала, как капли оставляют рябь на воде. Трава на ее любимом лугу пожухла, ромашки и васильки давно отцвели — лишь кое-где можно было увидеть один-два полуоблетевших грустных цветка. С тех пор, как ее взяли в Визжащей Хижине, прошло несколько месяцев. Отца она тогда так и не дождалась. Они увиделись позже, когда Миллисента пришла навестить его, приговоренного к поцелую дементора, в Азкабане. Ее саму пока не посадили — благодаря юному возрасту и тому, что слишком многих надо было допросить. Новая власть временно удовлетворилась тем, что наложила несколько ограничений на палочку Миллисенты, и одела ей на руку браслет со Следящими чарами. Сначала она не поверила, что сгорбленный седой арестант с трясущимися руками — ее отец, и прошла бы мимо, если бы он ее не окликнул.  — Па… — Миллисента с ужасом смотрела на него. Она сжала решетку и изо всех сил старалась не заплакать. Безуспешно.  — Милли, девочка моя, — холодные жесткие пальцы погладили ее по щеке, стирая слезы — и оставляя грязный след. — Ну же, не плачь. У нас мало времени, соберись и послушай меня. Тебя уже допрашивали? — Нет, — Миллисента нашла его ладонь, вцепившуюся в решетку, и положила свою сверху. Она во все глаза смотрела в его лицо, на котором прежними остались только «фамильные» голубые глаза Булстроудов. Последние секунды, когда она еще может смотреть на него, гладить руки, пытаться через решетку поцеловать заросшую щеку — упустить хоть одно мгновение было бы непростительно. — Скажешь, что я тебя заставил, — Генри взглядом показал на ее заклейменное предплечье. — Бил, накладывал Круциатус и грозился лишить наследства. Сваливай все на меня, — отец поднял руку, останавливая готовую возразить дочь. — Хотя бы сейчас не спорь! Ври, выворачивайся, льсти и подкупай их, только останься жива, слышишь? — он больно вцепился Миллисенте в плечо. — Если тебе повезет, они не применят Веритасерум — ты, слава Мерлину, не входила в ближний круг и почти никого не успела убить… Когда положенные пять минут истекли, аврорам пришлось обездвижить ее, чтобы увести. Все произошло так, как и предполагал отец — тратить на рядового Упивающегося смертью ценное вещество не стали. — Так вы утверждаете, что ваш отец принудил вас принять Метку? — в который раз уже ей задавали этот вопрос. Сначала на допросах в аврорате, потом в Азкабане, где она должна была дожидаться разбора своего дела, и, наконец, сейчас — перед Уизенгамотом. — Да. Для него это было делом чести. Я должна была служить Темному Лорду, как и он, — ответила Миллисента. Ей надоело повторять одно и то же, она слишком устала, и цепи больно впивались в запястья. — Но раз вы не разделяли его убеждений, могли бы настоять на своем и отказаться, — судя по глумливой улыбке одного из волшебников в зале, он явно издевался. Миллисента пренебрежительно посмотрела на него: — Вы знаете, Круциатус может быть довольно эффективен, когда прочие аргументы исчерпаны. К тому же, мне почему-то не хотелось остаться нищей, — она позволила себе ухмылку а-ля профессор Снейп. — Слизеринка, — проворчал седой колдун слева от председателя, — типичная слизеринка. Всегда думают только о своем комфорте, а не о человеческих жизнях. Девчонка готова была убивать, лишь бы папочка не выкинул ее на улицу. Дело ясное, она не врет. Миллисента с трудом сдержала улыбку. Какие же они предсказуемые! Разыграла, как по нотам. Спасибо, отец… Ей повезло. Миллисента отделалась всего лишь поражением в правах на несколько лет, да отчуждением имущества в пользу министерства. «Слава Мерлину, мать до этого не дожила», подумала она, в который раз удивляясь, какой надежной защитой оказался цинизм. Да, Миллисента осталась сиротой, и сначала просто валялась на полу и выла, как раненый зверь. Она теперь одна, у нее больше нет родителей и скоро не будет дома. Но до нее никому нет дела, а слезы ничего не исправят. Уж лучше изображать из себя бесчувственную стерву, которой все нипочем — и боль тогда сжимается, прячется внутри и не причиняет таких сильных страданий. Миллисента подошла к «своему» дереву, провела пальцами по шероховатой коре. По официальной версии, Эмили Булстроуд погибла, пытаясь оказать сопротивление министерским чиновникам, пришедшим зачитать ей решение суда. Упала и сильно ударилась головой, получив «Экспеллиармус». Неофициальную же версию никто не хотел расследовать. Интересно, кто въедет сюда, когда истечет положенное время, а Миллисента вынуждена будет убраться из когда-то собственного дома. Наверняка таким поместьем премируют какого-нибудь аврора-героя. А может, даже грязнокровку Грейнджер. Будет сношаться со своим рыжим предателем крови на родительской кровати, а их дети, такие же рыжие, невоспитанные, отвратительные и наглые, поселятся по всему дому, и в бывшей детской Миллисенты тоже. А позже кого-нибудь из рано созревших дочерей лишат ее гребаной невинности, трахнув у этого самого дерева. Миллисенту передернуло: «Ну уж нет! Это наше с Панси место, хотя бы его я не позволю у меня отнять». — Инсендио! Мокрая трава занялась на удивление хорошо, и вскоре и луг, и дерево выгорели дотла. Миллисента постаралась — теперь здесь никогда ничего не вырастет.

***

Она, наверно, впервые в жизни, внимательно осмотрела себя в зеркало. И уж точно впервые в жизни ей нравилось отражение. Девушка по ту сторону зеркала, в нарядной серой мантии из переливающейся ткани и с легким макияжем, красавицей, конечно, не была, но симпатичной ее вполне можно было назвать. Отражение подмигнуло Миллисенте, будто обещая — «все будет хорошо». Дела мисс Булстроуд шли не очень успешно. Вскоре она должна будет подыскивать себе другое пристанище. Состояние, нажитое поколениями ее семьи, практически сразу после победы осело на гринготтском счету министерства. Но сейчас она не хотела об этом думать. С утра белая сова Малфоев принесла письмо: Панси, наконец-то, смогла написать. Те несколько месяцев после войны, когда авроры занимались отловом оставшихся сторонников Темного Лорда, Миллисента, к своему огорчению, не имела возможности связаться с подругой. Сейчас Панси написала ей сама. В Хогвартсе состоится бал выпускников, который из-за войны и последующих зачисток отложили на несколько месяцев. Панси очень радовалась их предстоящей встрече, и сделала странную приписку в конце: Мне нужно поговорить с тобой кое о чем, это очень важно. О, Миллисента, я такая счастливая… Надеюсь, ты тоже будешь счастлива, когда узнаешь. Счастлива… Была одна вещь, которая могла бы сделать ее счастливой. Миллисента мечтательно улыбнулась и решила выяснить все на месте. Когда она прибыла, бал был уже в самом разгаре. Большой зал по случаю торжества превратили в зал танцевальный, и сейчас несколько пар кружилось в обязательном вальсе. По залу прогуливались смешанные гриффиндорско-рейвенкловко-хаффлпаффские и отдельные слизеринские группки. Один из столов оставили, и Миллисента сразу заметила возле чаши с пуншем несколько нетрезвого Забини, который предсказуемо пялился на девчонку Уизли, танцующую с Поттером. Несмотря на все старания преподавательского состава, атмосфера была несколько натянутой — слизеринцы, чьи ряды сильно поредели, держались настороженно и предпочитали не смешиваться с остальными. Пожалуй, тут не помогло бы даже обещанное в конце вечера выступление «Ведуний». Миллисента, взяв со стола стакан с чем-то, определенно более крепким, чем пунш, ходила по залу, то и дело кивая знакомым, а Грегу она даже улыбнулась. Она искала Панси, но та как сквозь землю провалилась. А Миллисенте так хотелось бы посмотреть, как она танцует, в своей любимой золотой или розовой мантии, и как крошечные фейри, стайками носившиеся сейчас по залу, посверкивая радужными крыльями, слетятся и закружатся вокруг, привлеченные ее красотой. Миллисента подняла глаза на висящую в воздухе цветочную гирлянду — ими был полон зал, на декорации явно не поскупились. Все эти цветы, феи и музыка — все было прекрасно, не хватало только Панси. Миллисента успела уже три раза отказать Грегори, когда он приглашал ее на танец, выслушать пьяную исповедь Блейза и провести чрезвычайно полезный разговор с Тео Ноттом — а Панси не появлялась. — Кого ты все ищешь? — удивился Тео, когда она в очередной раз проигнорировала его вопрос. — Панси не видно целый вечер, — нахмурилась Миллисента. — Она с Драко, — Тео многозначительно двинул бровями. — Он увел ее в пустой класс в подземелья, уже давно. — Куда?! — помертвевшими губами прошептала она. И, не дожидаясь ответа, схватила Теодора под руку и повела к выходу. Тот сопротивлялся, вырывался и знаками пытался привлечь внимание Гойла, чтобы тот помог, но Булстроуд не обращала на это внимания. С помощью Нотта Миллисента быстро нашла тот класс. — Спасибо, и проваливай, — она отпихнула парня и распахнула дверь. Картина, представшая перед ней, заставила Булстроуд пошатнуться. Ненавистный белобрысый гаденыш прижимал Панси к доске — в полутьме не было видно подробностей. Но когда Панси застонала, Миллисенте, образно говоря, сорвало крышу. Это бледное ничтожество осмелилось принуждать к чему-то ее принцессу?! Позабыв про палочку, она кинулась к ним, оторвала Драко от Панси и сбила его с ног. Она не помнила, что и как делала, знала только, что жаждет бить, бить и бить, и не остановится, пока эта мразь дышит. Сознание будто заволокло туманом — разум отключился, осталась только злость и желание прикончить. Неожиданно кто-то более сильный, чем она, схватил ее сзади за руки и оттащил от Малфоя. — Грег, слава Мерлину! — показался у входа запыхавшийся Тео. — Ты ее остановил! — Миллисента, ты что?! — Панси, пришедшая в себя от потрясения, возмущенно смотрела на нее. Мантия из золотистого шелка сползла с плеча, щеки заливал румянец, припухшие алые губы так и манили к себе… И эта сволочь, Малфой… — Но он же заставил тебя, я видела! — возразила Булстроуд. — Пусти меня уже! — она с силой наступила взвывшему Грегори на ногу каблуком. — Пошли вон! — бросила она парням, даже не посмотрев на них, и криво улыбнулась, — да не сделаю я ему ничего, не сделаю. Те сочли за благо послушаться. — Заставил? — Панси, наконец, смогла преодолеть свое изумление, а затем звонко рассмеялась. — Никто меня не заставлял. Драко сделал мне предложение, смотри, — она подошла поближе и протянула Миллисенте руку — на пальце блестнул крупный камень. — Мы поженимся как можно скорее. Представляешь, Драко удалось сохранить поместье и достаточно денег. Я надену на свадьбу диадему, что передается в их семье уже 600 лет, и миссис Малфой подарила мне такие красивые серьги и кулон с бриллиантами, настоящей гоблинской работы. И платье у меня будет со шлейфом… Она улыбалась, и болтала, болтала, а Миллисента никак не могла поверить. Какое платье, какие бриллианты? Бред, что за бред… — Подожди, — прервала она восторженный монолог. — Ты собираешься за него, — Миллисента покосилась на Драко, который все еще сидел на полу, утирая кровоточащий нос, и с опаской смотрел на нее — замуж? И ты хотела, чтобы он тебя целовал? — Конечно, почему нет, — кивнула Панси. — Мы же женимся, родители уже составили контракт. — Но тогда о чем ты хотела говорить со мной? Почему я должна тоже быть счастлива? Панси посмотрела на нее так, будто бы у Миллисенты неожиданно отросла вторая голова. — О моей свадьбе, конечно. Ты же моя лучшая подруга, ты должна быть счастлива за меня! Я стану частью одной из самых чистокровных семей в Британии! Мы проведем медовый месяц во Франции, а когда вернемся, будем часто устраивать у нас в поместье приемы и праздники — разве ты не рада? Миллисента только неверяще качала головой. «Нет, не может быть, не должно быть… Геката, мать всех ведьм, пусть это будет страшный сон! Молю тебя, пусть я проснусь — и все будет по-прежнему». — Пожалуйста, Панси… Не выходи за него, — Миллисента подошла к ней и взяла ее за руку. — Почему? — Панси непонимающе уставилась на нее и попыталась вырвать руку. У Миллисенты больше не было сил спокойно смотреть на эти губы, на выскользнувшее из-под мантии плечо и приподнятую корсетом грудь, которую золотистая ткань мантии обрисовывала на удивление удачно. Ей уже было мало просто стоять рядом и гладить маленькую ладонь. Тем более, что от каждого прикосновения по телу будто разливалось тепло. Она притянула Панси к себе, обнимая, крепко прижимая. Миллисента никогда не была красноречивой, и с ее языка сами собой посыпались разные глупости: — Ты ему не нужна, он хочет лишь мать наследнику и хозяйку в дом, он не будет любить тебя, подумай, умоляю, подумай, он же никогда не понимал тебя так, как я. У меня не так много денег, как у него, у меня вообще ничего нет, но я что-нибудь придумаю, только не торопись за него замуж, пожалуйста! Ведь ты… самая лучшая, самая красивая, самая… Панси, я люблю тебя. Это походило на временное потемнение рассудка. Она не замечала, как замешательство на лице подруги сменяется страхом. Миллисента видела лишь губы Панси — цвета спелого граната, полуоткрытые, будто бы приглашающие к поцелуям. Так близко… Она не могла больше бороться с собой, наклонилась и поцеловала ее — буквально впилась губами, положив руку на затылок и не позволяя отодвинуться. Поцелуй длился какие-то доли секунды — после Панси опомнилась и изо всех сил замолотила кулачками по груди Миллисенты. Она извивалась в ее объятиях, как угорь, пытаясь разорвать поцелуй. Опешившая Булстроуд поспешила отпустить ее. — Да что на тебя нашло? Напилась, наверно, на празднике, — Панси с отвращением вытерла рот рукой. — Я люблю тебя, — с какой-то обреченностью в голосе ответила Миллисента, и протянула было руку, собираясь дотронуться до щеки подружки. Та отпрянула: — Не дотрагивайся до меня! Никогда больше не дотрагивайся! — это уже походило на истерику. — Ты поставила меня в неловкое положение, — Панси бросила на Драко полный опасения взгляд.  — Все в порядке, дорогая, — Драко тем временем поднялся, и его палочка была направлена на Миллисенту. — Этот неприятный инцидент не помешает нам отпраздновать свадьбу, — при этих словах щеки Панси слегка порозовели, и она вздохнула с облегчением. — Ты хотела потанцевать, идем же, — Малфой предложил ей руку, и они ушли. Остаток вечера потонул для Миллисенты в огневиски. А утром она проснулась в компании Грегори, в квиддичной раздевалке.

***

Бледно-желтые лепестки с красными кончиками, казалось, сияют золотом и немного светятся в темноте прихожей. Миллисента вздрогнула, когда ее пальцы, нервно перебирающие длинный стебель, чуть не натолкнулись на острый, и в добрый дюйм длиной, шип. Девушка грустно улыбнулась: как похожа эта роза на Панси. Такая же красивая, и столь же неприступна. Для нее, Миллисенты, уж точно. Она вздохнула, собралась с силами, и толкнула дверь в гостиную.  — Драко? — она не позволила удивлению отразиться на лице. — Разве это не плохая примета — жениху видеть невесту до свадьбы? — Я не верю в глупые приметы, Булстроуд, — Малфой, в парадной мантии, даже головы не повернул в сторону Миллисенты, продолжая изучать в зеркале свою безупречную прическу. — Не могу сказать, что рад тебя видеть… Но Миллисента уже не слышала издевок, на которые был так щедр жених. Все ее внимание было приковано к невесте в другом конце гостиной. Панси сделала вид, что не обращает на нее внимания, и поправляла перед огромным зеркалом несуществующие складки на пышной юбке. Темные волосы под белоснежной фатой, нежное лилейно-белое лицо, яркие губы… Черное как черное дерево, белое как снег, красное как кровь — как ты прекрасна, моя Белоснежка. Ее свадебное платье, чересчур помпезное, с фатой и длинным шлейфом, наверняка было самым дорогим творением мадам Малкин. Ну конечно, это же свадьба Малфоя, иначе и быть не может. Но красота Панси будто бы потерялась в этом белопенно-кружевном великолепии. Миллисенте подумалось, насколько бы лучше ее подруга смотрелась в ее любимых оранжевых, бежевых или нежно-розовых цветах. «И роза эта теперь точно не к месту», подумала она. — Я могу поговорить с тобой? — она подошла поближе. — Зачем? — Панси пожала обнаженными плечами. — После того, что ты устроила на выпускном вечере, мне не о чем с тобой разговаривать. — Панси, пожалуйста, только один вопрос, — Миллисента оглянулась на Драко — тот по-прежнему любовался своим отражением. — И я сразу уйду, даю слово. Красавица в который раз поправила фату и кивнула, и не думая скрывать недовольное выражение лица.  — Ты действительно хочешь выйти за него замуж? — Булстроуд зашла спереди, закрывая собой зеркало, и встала так близко, что могла почувствовать аромат духов Панси. Что-то неуловимо свежее и легкое. Знакомый и любимый запах полевых цветов, собранных на рассвете. — Отец считает, что Драко — выгодная партия. Даже несмотря на конфискации и поражение в правах, его положение лучше, чем у многих после войны. — Она явно повторяла услышанное от родителей, не особенно задумываясь над смыслом. — Я не об этом спрашиваю! Ты хочешь выйти за него? Ты его любишь? Готова спать с ним, рожать ему детей, терпеть плохое настроение, поддерживать в трудную минуту? Это то, о чем ты мечтала? Что хочешь ты, а не твой папа?! — Странные вопросы, — поморщилась Панси. Ее раздражало, что бывшая одноклассница загородила зеркало, как раз тогда, когда ей пришла мысль уложить фату изящнее. — Папа сказал, что Малфои хоть и пострадали, но все еще влиятельны, и замужество обеспечит мне уровень жизни, к которому я привыкла, — она повторяла миллион раз слышанные, заученные фразы, и одновременно рассматривала свой безупречный маникюр… о нет, уже не безупречный! Взмахом палочки Панси исправила крохотную трещинку на перламутрово-розовом лаке. — Кроме того, Драко очень красив, отчего мне не любить его? — она снисходительно улыбнулась.  — Но я же не об этом… — мощная фигура Миллисенты как-то разом съежилась, плечи сгорбились, гордо поднятая голова поникла. Светлая челка упала на глаза, как раз вовремя, чтобы скрыть их непонятный блеск.  — Тогда я не понимаю, о чем ты, — Панси недовольно нахмурила брови. Ну, когда же наконец бывшая подруга догадается отойти от зеркала? Миллисента вздохнула. От нее не укрылось, что Панси то и дело поглядывает ей за спину, пытаясь рассмотреть хоть кусочек своего отражения. Безнадежно. И бесполезно. Панси хочет этого брака, не важно, по каким причинам, но она этого хочет. «Роза ей совершенно не подходит», почему-то подумала Миллисента. — Ты, кажется, собиралась уходить? — Драко стоял у открытой двери, придерживая ее. По его неприятной улыбке девушка поняла, что он слышал весь их разговор до последнего слова.  — Да, мне пора, — Миллисента подавила желание пожать Панси руку. О том, чтобы обнять и поцеловать в щеку, как раньше, она не смела даже думать. Выпрямившись и вздернув подбородок, она прошагала к двери. Яркая, будто золотая, роза, все еще была у нее в руках. Малфой смотрел на Булстроуд с таким превосходством, в его глазах настолько явно читалось «я лучше тебя», что Миллисенту мгновенно охватила ярость. Не такая, как раньше, когда хочется крушить все вокруг, разбить противнику голову, чтобы она треснула, как пустой орех, когда хочется заставить его захлебнуться собственной кровью, отнюдь. Эта ярость была холодной и рассудочной — она позволяла рассуждать и думать на несколько ходов вперед. Миллисента мило улыбнулась и протянула Драко розу. Изнеженная бледная рука Малфоя охватила длинный тонкий стебель, широкая и смуглая, как у крестьянки, ладонь Булстроуд легла сверху. — Я желаю счастья вам обоим. — Миллисента улыбнулась еще приятнее и резко сжала ладонь. Невозможно, но ей показалось, что она слышит, как острый, будто игла, шип пропарывает плоть. То был самый желанный звук на свете, музыка в ее ушах. Серые глаза Драко почти мгновенно стали черными — так быстро расширились зрачки. Лицо залила мертвенная бледность. Крик боли, ужасный крик, казалось, проник во все закоулки поместья. Миллисента чувствовала себя опустошенной. Ее принцесса хотела замуж за Драко, а значит, мстить не имело смысла. Но уж в такой малости, как оставить за собой последнее слово, Миллисента не собиралась себе отказывать. Она отодвинула с дороги Малфоя, на которого, должно быть, уже начал действовать ядовитый сок. Интересно, что будет с Драко? Покроется ли его бледная кожа отвратительными пятнами, начнет ли шелушиться и слезать? Или же он потеряет свои белесые волосы? Влияние яда роз Морганы еще так мало изучено… Миллисента усмехнулась и вышла.

***

Он все-таки пришел — последний вечер, который она могла провести дома. Миллисента сидела в гостиной, на полу у камина, скрестив ноги по-турецки. После сегодняшнего визита к Панси, о котором Миллисента разве что на коленях не умоляла, она чувствовала себя, как после встречи с дементором. Будто в жизни больше не будет ни радости, ни цели, ради которой стоило бы жить. Даже мысли о возможно всерьез обезображенном Драко не поднимали настроения. Куда идти и что делать завтра, она не имела представления. За спиной скрипнули половицы, и Миллисента мгновенно вскочила, с палочкой наизготовку. Но это был всего лишь Грегори Гойл, как его привык называть ее папа, Грегори-младший. Только теперь уже не младший, а единственный. — Чем обязана? — равнодушно-вежливо поинтересовалась она. Грег выглядел потерянным и одиноким. Миллисента знала, что Винсент мертв, но, тем не менее, ей было очень странно видеть Грегори одного — это было как-то неестественно. — Да вот, — Гойл замялся и переступил с ноги на ногу, — ты ведь помнишь выпускной? — Пробуждение на полу раздевалки я не скоро забуду. И такое сильное похмелье — тоже. — Миллисента заинтересованно смотрела на него, не понимая, куда он клонит. — Это все, что ты помнишь? — смущенно спросил Грегори. До девушки начало доходить: — А, вот ты о чем. Все в порядке, мы оба напились и не соображали, что делали. Не нужно извиняться. — Я не извиняться пришел, — смущение как ветром сдуло, голос зазвучал неожиданно твердо. Гойл пошарил в кармане, и протянул Миллисенте что-то блестящее. В первую секунду она не поняла, что это, но рассмотрев, ахнула. — Кольцо принадлежало моей матери. И оно постарше будет, чем малфоевская диадема. Ты выйдешь за меня? — Что? Я же сказала — мы напились, не понимали, что делали, такое бывает! Ты не должен на мне жениться! — возразила она. — И… я не могу. Просто не могу, я… Зачем тебе это? Не понимаю… — Ты никогда не считала меня дураком, как остальные, — перебил ее Грег. — Наоборот, помогала все время. Ты мне нравишься. Мы оба, что ты, что я — теперь невыгодные партии. Одной тебе будет трудно, мне тоже. А вместе мы выживем. — С чего ты взял, что я хочу выжить? — Миллисента сложила руки на груди и отвернулась. — Миллисента Булстроуд, чтоб тебя дементоры забрали! — она и опомниться не успела, как друг детства схватил ее за плечи и развернул к себе. — Винс умер, а Панси вышла замуж! Но мы-то все еще здесь! Жизнь не заканчивается! — и, как бы в подтверждение своих слов, он тряхнул ее — с такой легкостью, будто бы она была тряпичной куклой. — Откуда ты знаешь про Панси? — от изумления Миллисента даже не пыталась вырваться. — Я не очень умный, но не слепой, — спокойно ответил Грег. — Наоборот, мне странно, что все остальные этого не поняли. — И ты все равно хочешь жениться на мне? Зная, что я никогда тебя не захочу? — Миллисента наклонила голову набок, рассматривая лицо Грегори, будто бы думая про себя — где же тут ловушка? — Ты не можешь этого знать. Время… оно помогает в таких делах. А я хочу помочь тебе, — серьезно сказал он. — Помочь? — у нее вырвался нервный смешок. — Тогда дай мне денег и отпусти! Гойл несколько секунд подумал и отрицательно покачал головой: — Нет. Прости. — Ясно, — хмыкнула она. — Не похоже, чтобы у меня был выбор, верно? Либо оказаться на улице без перспектив и без единого кната, либо согласиться. — Выходит, что так, — Грегори шумно вздохнул, и Миллисента вдруг осознала, что он так и не отпустил ее. Они до сих пор стояли, чуть ли не обнявшись. Поняв безвыходность своего положения, она почему-то почувствовала облегчение и сразу же принялся анализировать ситуацию. По крайней мере, хоть что-то Миллисента должна для себя выторговать, это будет справедливо. — Что ж, в таком случае, я требую внесения в брачный контракт пункта о частоте брачных отношений. И ты согласишься с ним, — она выдержала недолгую паузу. — И еще кое-что. И ты, и я — мы последние, Грег. Хотя бы один из наших детей будет носить мою фамилию. — Хотя бы один? Ты хочешь нескольких? — Гойл даже руки разжал от удивления. — Разумеется, — с легким пренебрежением в голосе ответила она, освобождаясь от обременительных объятий.

***

Грегори уверенно толкал нагруженную тележку через забитую людьми платформу 9 ¾. Миллисента шла рядом, то и дело поправляя норовившие сползти клетки с совами, и стараясь не выпускать из поля зрения детей. Шум, гам, плывшие над толпой клубы дыма — в это прохладное утро все было, как всегда. Точно так же, как и в любое другое утро первого сентября. Генри-младший, студент последнего курса, еще дома переодевшийся в форму и нацепивший значок префекта, с мученическим выражением лица пресекал все попытки матери поправить ему галстук — «ну мам, ты что, я сам». Кристин, чересчур высокая для своих 14 лет, вертела головой во все стороны — светло-русая коса так и летала в воздухе. Девочка махала рукой знакомым, то и дело кричала кому-то «Привет!» и вообще, вела себя, на взгляд старшего брата, «недостойно». Грегори-третий, для которого это была первая поездка в школу, жался к отцу и, как краем уха услышала Миллисента, переживал насчет своего распределения. В клубах пара, как огонек, мелькнули рыжие волосы — и Миллисента, скривившись, поспешила сменить направление, обходя семью Поттеров как можно дальше. Ей и Грегу нелегко пришлось в новом мире победившего добра. Все эти годы после поражения Темного Лорда они только и занимались тем, что старались понемногу отвоевать себе место под солнцем, что было совсем нелегко. Когда пыль над полем битвы 19 лет назад немного осела, стало ясно, что волшебный мир понес больше потерь, чем думали. Слизеринцам, конечно, не доверяли, но кто-то должен быть работать и в клинике Св. Мунго, и в лавочках и кафешках Хогсмида, и даже на незначительных должностях в министерстве — трудолюбивых хаффлпаффцев не хватало. Благодаря помощи Теодора Нотта Миллисента попала в секретари к Долорес Амбридж. Как ни удивительно, но положение этой женщины не могла поколебать даже такая серьезная смена курса. Должно быть, сыграло роль то, что людей попросту было мало. Стоило одному слизеринцу устроиться, как он немедленно тянул за собой друга или родственника. И так, потихоньку, год за годом, все больше знакомых лиц окружало Миллисенту на работе. Конечно, поначалу каждый день улыбаться Долорес и выполнять для нее мелкие поручения было неприятно. Но за 7 лет Булстроуд довольно сильно поднялась (и привела с собой своих людей, как ее когда-то Нотт), и из голоса Амбридж пропали приказные нотки. А еще лет через 5 та сама лебезила перед Миллисентой. Которая, к тому моменту заведовавшая финансами, уже могла себе позволить отправить на пересмотр бумагу о дополнительном финансировании больницы Св. Мунго на этот год. То, что Минерва Макгонагалл как раз проходила курс лечения от последствий темных заклинаний, доставшихся ей в битве за Хогвартс, и что малейшее промедление может оказаться для нее фатальным, было простым совпадением. С семейной жизнь дело обстояло хуже, чем с карьерой. Но Миллисента, послушав разговоры подруг и сослуживиц, вышедших замуж по взаимной склонности и теперь жалующихся, что секс стал скучным, рутинным, а для некоторых даже неприятным и болезненным, решила, что жалеть не о чем. Грегори оказался хорошим отцом, и, в общем-то, неплохим человеком. Коль скоро ему нужно, чтобы она раз в неделю раздвинула ноги — пожалуйста. Сначала он пытался как-то заинтересовать ее, он и сейчас время от времени пытался, но безуспешно. Для нее это были именно супружеские обязанности, оговоренные брачным контрактом. Ничего общего с тем давним иссушающим душу чувством… С Панси она с тех пор и не разговаривала — они оказались в разных слоях общества, та не искала встреч. Иногда Миллисента мельком видела фотографии четы Малфоев — оба одеты с иголочки и безупречны, как пара манекенов на витрине, на обложке «Ведьмополитена» или в «Ежедневном пророке». Фото она не рассматривала, а газеты сразу выбрасывала, чтобы не давать себе повода разглядывать ее и предаваться ненужным сожалениям. Поэтому сейчас, услышав мужнино «Посмотри только, кто здесь!», она пожалела, что не очень маневренная тележка не позволяет как можно скорее скрыться. Прямо напротив них стояла семья Малфоев: Драко, Панси и их сын Скорпиус. Мальчик являл собой точную копию отца — те же бесцветные волосы и острый подбородок. Что касается Драко, то Миллисента со злобным удовлетворением рассматривала залысины надо лбом и поредевшие волосы. Как заметил наметанный глаз миссис Булстроуд-Гойл, на Драко было наложено больше маскирующих и косметических заклинаний, чем на его жену, что тоже порадовало Миллисенту: значит, яд прекрасной розы с желтыми лепестками доставил ему много неприятностей. Что же касается Панси… то Миллисента была поражена. Конечно, 19 лет даром не проходят, но что для колдуньи 19 лет? Сама Миллисента не очень изменилась, разве что волосы стали темнее — она реже бывала на солнце, и они перестали выгорать, да прибавились пара морщинок у глаз и несколько фунтов на бедрах (все же родить троих — не шутка), но и только. Панси же, несмотря на косметические чары, выглядела старше своего возраста. Она сильно исхудала, нежная белизна лица превратилась в зеленоватую нездоровую бледность, губы стали тоньше и запали. Раз даже чары не могут это скрыть, изменения должны были быть вызваны очень сильной магией. Но не потеря красоты поразила Миллисенту. Более всего с образом прежней Панси не соотносился ее покорный взгляд — как у побитой собаки. Эта женщина, раболепно смотревшая на своего мужа снизу вверх, никак не могла быть ее Панси — королевой, привыкшей к поклонению и принимающей его как должное. — Грег, что с ней случилось?! — прошептала она на ухо мужу, одновременно кивая Малфоям в знак приветствия. — Попытки завести наследника не прошли даром, — тоже шепотом ответил тот. Драко ответил на приветствие, Панси же почему-то схватила сына за руку и возмущенно посмотрела на Миллисенту — будто бы готовясь обороняться от ее посягательств. Миллисента и Грегори с детьми пошли дальше, к поезду. — Что ты имеешь в виду? — удивилась она уже вполголоса. — Скорпиус получился лишь с седьмой попытки, до него рождались девочки. Малфою нужен был мальчик. Они и пробовали, пока не получилось. А оказывается, у Панси слабое здоровье. Ей уже после второго надо было остановиться, — Грегори нахмурился, — но Драко не позволил. Я ничего в этом не понимаю, мне Блейз рассказал — у него кто-то работает в Св. Мунго. Она последние лет десять постоянно на зельях — чтобы забеременеть, чтобы доносить, и так далее, я все это не понимаю. Знаю только, что здоровье у нее похуже, чем у покойной Макгонагалл было в последние годы. Миллисента, не в силах поверить, только хлопала глазами. Она обернулась, чтобы посмотреть на Панси еще раз, и снова заметила этот странный взгляд. — Но как же это? Где тогда их старшие дочери? — Отосланы на континент, к дальней родне. Они же бесполезны и никому не нужны, — Грег насупился, и его пальцы сжали ручку тележки так, что костяшки побелели. — Мерлин… — простонала Миллисента, останавливаясь и сжимая пальцами виски. Боль, от которой она, как думала, избавилась еще дома, впивалась в мозг, как игла. Голова закружилась. — Грег, как она это позволила? Ты же помнишь, какая она была? — Очень просто, — Миллисента почувствовала, как руки мужа разжимают ее пальцы, и осторожно массируют виски и затылок. Он всегда так делал, когда Миллисенту настигал приступ мигрени. — Она же получила и диадему, и семейные драгоценности, платья и приемы в министерстве. А за Скорпиуса, мне Блейз сказал, Малфой подарил ей кругосветное путешествие и лето на Ривьере. У нее полно денег и высокопоставленный муж. У Панси есть все, о чем она мечтала. — Да нет же! — возмутилась Миллисента, и охнула — боль стала резче. — Панси не такая! Она никогда не была пустышкой, не хотела выйти за «денежный мешок»! — А я думал, ты у меня умница, — усмехнулся он. — Миллисента, она с детства была такой, вспомни. Мечтала выскочить замуж за богатого и вращаться в высшем свете. И ради этой мечты Панси стелилась бы под того, на кого ей укажут. — Мам, пап, — подал голос старший сын, все это время стоящий неподалеку. — Это, конечно, очень интересно, но нам пора прощаться. Посадив детей на поезд, перецеловав всех (даже хмурящегося Генри-младшего), поправив косу Кристин и сунув шоколадную лягушку малышу Грегори, Миллисента позволила мужу аппарировать ее домой. Ее деятельный ум, растревоженный словами Грега, безжалостно вспоминал и анализировал все, когда-либо сказанное и сделанное Панси — и выводы на основе полученной информации Миллисенте очень не понравились. Потому что получалось, что Грегори прав. — Если ты прав, то выходит, — Миллисента мерила шагали их спальню, заламывая руки, — что я всю жизнь… — она запнулась, к глазам подступили слезы, -… Я любила человека, который существовал только в моем воображении. Мираж… — она замерла, как пораженная громом. Она собственными руками загубила по меньшей мере 19 лет своей жизни. Жила — потому что покончить с собой страшно, а не потому, что приносит радость. Не позволяла себе радоваться: какая может быть радость, если любимая никогда с ней не будет. Даже детей она рожала не потому, что хотела этого — хотя сейчас обожала всех троих — просто так было нужно. Род не должен прерваться. Будто бы она все это время была погружена в анабиоз, даже дышала не во всю силу легких. И из-за кого? Из-за красивой дурочки, всю жизнь живущей чужими мозгами, чей предел мечтаний — очередная блестящая побрякушка, и которая ради этих побрякушек позволила покалечить себя. Если бы у Панси был такой же «выбор», как у Миллисенты, она бы могла ее понять. Но Панси, не заклейменная Меткой, сохранившая семью и поддержку семьи, лишь хотела получить статус повыше. Даже не сама этого хотела — за нее хотели другие. — Мерлин… — и Миллисента расплакалась, как не плакала уже много лет. Грегори опешил. Он никогда не умел успокаивать, и понятия не имел, что нужно говорить. Он просто обнял ее и, желая утешить, поцеловал мокрую от слез щеку. Что-то произошло в этот момент между ними: будто бы стена отчуждения, которую Миллисента по камешку отстраивала на протяжении их брака, мгновенно рухнула. Миссис Булстроуд-Гойл обняла мужа за шею и поцеловала. Он ответил, а потом все смешалось, и почему-то не было ни смущения, ни просьб не смотреть или приглушить свет. Все получилось само, спонтанно, и не нужно было вспоминать о прочитанных в тоненьких засаленных книжечках советах — инструкции оттуда не понадобились. Не важно, что толкнуло их друг к другу: тоска по человеческому теплу, желание утешить и быть утешенной, или желание почувствовать, что ты не один. Главное, что сейчас, после почти 20 лет совместной жизни, они были счастливы, как никогда. Почему-то Грегори подумал: с этого дня не будет больше неохотных одолжений с ее стороны и угрызений совести с его. Хотя кое-что его очень беспокоило. — Прости меня, — он неловко тронул Миллисенту за плечо. — За что? — удивленно обернулась она к нему. Теперь они лежали лицом к лицу. «Ну да, не принц», Миллисента улыбнулась в душе, разглядывая его простоватое лицо. «Но он всегда был рядом, когда был нужен. Заботился обо мне и детях. Ухаживал, когда я болела. Он мой друг, он меня любит, с ним уютно, и…». Что дальше, она не могла внятно сформировать. Она поняла: ее спокойная, ровная привязанность к Грегори, хоть и не заставляет сердце стучать в ускоренном ритме и делать кульбиты, зато согревает и наполняет уверенностью в завтрашнем дне. Она внезапно почувствовала себя, как в пять лет, когда, после долгой болезни, отец вынес ее на руках на улицу. Тогда Миллисента провалялась в лихорадке несколько месяцев. Заболела она в разгар зимы, а сейчас стояла весна. Покрытые крошечными листочками деревья казались окутанными прозрачным зеленым туманом, на ярком голубом небе не было ни облачка, из земли пробивались первые травинки, и отовсюду слышались птичьи трели. Она тогда поразилась — сколько всего она пропустила, пока болела! Время-то, оказывается, не стояло на месте. Вот и сейчас ее настигло то же ощущение. 19 лет, по 365 ночей в году — сколько же времени пропало зря! — Ну как за что. Сегодня же не пятница, — Грег опустил глаза. Разговаривать об «этом» и не смущаться они так и не научились. Ну что ж, маги живут долго — они все наверстают. — У меня теперь будет семь пятниц на неделе, — наигранно-серьезно пообещала она, и улыбнулась, — отныне я люблю пятницы. — Я всегда их любил, — тихо ответил он и накрыл их обоих одеялом.