Дорога домой

Дальняя дорога странствий вернет меня домой. В сердце своем я смогу сохранить этот дальний путь — дорогу домой. И неважно больше, как путь мой одинок — никто не увидит моих слез. Сдержу их, спрячу в сердце своем, и лишь одно останется мне — Поспешить по пути, что нельзя позабыть.  Дорога странствий вернет меня домой,  И пускай теперь я не свободен и не покину свой дом — там сердце мое,  Но завтра я приду сказать: «Дорога странствий, прощай» ©

                           Драконы живут в горах.       Сяо Чжань знал это поверье с самого детства: еще мама рассказывала ему долгими холодными ночами, когда печка совсем выходила из строя, а завывающий ветер выгонял из их домишка последние остатки тепла — стены от постоянного движения горных пород ходили ходуном и разъезжались в стороны, слишком хлипкие. Домик тоже хлипкий — сделан, считай, из глины да соломы, но другие в подобной местности просто невозможно было сохранить целостными, поэтому особо жаловаться не приходилось.       Сяо Чжань и не жаловался. Только сильнее кутался в одеяло да прижимался к теплому маминому боку, а она обнимала его своими нежными руками и тихо-тихо говорила, чтобы никто не услышал — духи, как знал Сяо Чжань, тоже всегда были где-то поблизости.       — Знаешь, почему дрожит земля, а-Чжань? — шепот мамы успокаивал, прогоняя страх, возникающий каждый вечер — ветер поднимался постоянно, выл так протяжно, глухо, что казалось, будто бы снаружи одни чудовища. Маленький Сяо Чжань отрицательно качал головой, и мама продолжала: — Потому что с нами рядом драконы.       — Драконы?       — Ага, — кивала мама, плотнее укутывая его в запасное одеяло. Сяо Чжаню не нравилось — ночи у них холодные, а мама и так простужена, а ему и с одним тепло, так почему она никогда не берет себе, чтобы поправиться? — Они живут высоко-высоко в горах, за туманами и тучами. Оберегают нас. Если гневаются — земля дрожит, и нам нужно только потерпеть, чтобы все прошло. Или задобрить их.       — Поэтому тетушка Мэй всегда уходит в горы после этого, да? — Сяо Чжань высунул нос из импровизированного кокона, — и надо маме укутать его по самую макушку! Ему одиннадцать, он уже взрослый и справится, зачем обращаться с ним как с маленьким? — и, когда мама согласно кивнула на его слова, нахмурился: — Но все говорят, что она сумасшедшая.       Действительно, тетушка Мэй была немного странной. Она жила на самом краю поселения, родственников не имела, ни с кем не общалась. Дети ее побаивались, а взрослые — взрослые, как уже было сказано, считали ее сумасшедшей из-за того, что она часто ходила в горы — опасные и безликие, величественные и такие притягательные, — бормотала себе под нос что-то да рассказывала небылицы: мол, Лунван смотрит на них и видит каждого, что удачу он дает только избранным — немного, хватит даже крохотной чешуйки; что вокруг них духи — а-Чжань и так это знал! — и именно они докладывают Лунвану о том, как ведут себя люди в поселении близ гор.       Люди говорили всякое — и хорошее, и плохое, обидное, но тетушка Мэй никогда их не воспринимала всерьез. Только улыбалась беззубым ртом да шептала опять себе под нос какие-то слова, что было не разобрать, и всегда-всегда ее взор не сходил с огромных горных вершин, скрытых плотным туманом.       Наверное, именно из-за этого ее и посчитали ненормальной: кто вообще будет смотреть на вершины и шептать благодарности, когда случается трагедия? Только сумасшедший.       Правда вот мама Сяо Чжаня никогда не прислушивалась к мнению большинства и самому а-Чжаню всегда говорила слушать только свое сердце.       Сяо Чжань и слушал — сердце и маму, маму правда намного чаще.       — Люди боятся того, чего не знают. Порицают то, в чем не ведают истины, а-Чжань, — ее губ коснулась мягкая улыбка, а глаза — глаза наполнились светом и нежностью. Сяо Чжань прижался к маминому боку, спрятал лицо в коконе из одеял и затих, когда она снова начала говорить: — И если кто-то ведет себя немного не так, как принято, то это не значит, что он плохой или странный.       Мама всегда говорила умные и мудрые вещи. Сяо Чжань очень любил, когда она начинала с ним разговаривать — казалось, что из слов мамы рождается нечто прекрасное, нечто удивительное и непременно важное. Словами она будто бы создавала волшебство, и оно проникало в Сяо Чжаня так глубоко, что он и сам не мог заметить, где действительно была магия, а где — простая реальность.       — Так вот драконы, — мама продолжила, — они живут в горах и смотрят на нас. Ты только не думай, что они злые — нет, они очень и очень добрые. Серьезные иногда, мудрые, но никогда не злые. А еще они полны любви.       Сяо Чжань хмыкнул — ему все это непонятно, он даже нахмурился, но продолжал молчать, думая: драконы же большие, страшные, суровые-суровые, откуда им знать о любви?       Думал, почти задремал даже от такой приятной ласки — мама перебирала его волосы, отросшие до середины спины, и от ее плавных и нежных прикосновений у него слипались глаза, тело вдруг стало одновременно и тяжелым, как будто бы он работал весь день в поле, и легким, словно перышко, — Сяо Чжань зевнул, даже не прикрыв рот ладошкой, а потом услышал, как мама заговорила.       Она рассказывала ему историю о любви. Светлой, прекрасной, трогательной любви двух разлученных обстоятельствами сердец — о любви Дракона и Человека. Любовь возникла меж ними, дивно-смелая, самая настоящая, как бывает в книжках и поверьях. Она помогала преодолеть им все трудности, оберегала от невзгод и дарила светлые и счастливые моменты — с самого первого дня знакомства, когда Человек, пытаясь уйти от погони, случайно забрел в логово Дракона, и до тех пор, пока Дракон и Человек не поняли, что важнее чувства, возникшие меж ними, а не людские предрассудки.       Дракон был белым, как самый чистый горный ручей и далекое облако; потомок Лунвана, он был мудрым и рассудительным, величественным, кожа его блестела и переливалась на солнце, таком игривом и влекущем.       Человек принял Дракона за каменный выступ — Дракон в размерах был достаточно большим, его брюхо, когда он лежал и отдыхал, действительно можно было принять за кусок скалы, за которой и решил спрятаться Человек. Он устало привалился к твердой поверхности, закрыл глаза и рвано выдохнул — рана на его животе была достаточно серьезной, болезненной, и у Человека уходили все силы, чтобы оставаться в сознании. Он подумал, что в бреду ему слышится тихий и незнакомый звук, да камень, что использовался как ложе, вдруг пришел в движение; Человек уснул с этой странной мыслью, а когда проснулся, Дракон смотрел на него своими золотыми глазами, и взгляд этот с тех пор связал две души навечно.       Правда вечность закончилась слишком быстро.       Дракон и Человек успели прожить хорошую и славную жизнь. Поселились близ гор, вот точно в таком же поселении, как и Сяо Чжань с мамой, и каждый божий день Дракон и Человек посвящали друг другу. Иногда Дракон облетал горные вершины — небо звало его к себе обратно, тянуло будто бы магнитом, но он все равно возвращался обратно, к своему Человеку. Не мог иначе.       Увы, человеческий век слишком короток — Драконы живут дольше, в разы дольше, — и однажды в один из обычных дней, мирных и светлых, когда можно спокойно собирать локву или же травы на лугу, Человек покинул своего Дракона: он собирал на лугу целебные травы, лег отдохнуть и уснул, в окружении чудного аромата. Уснул, но так и не проснулся. Дракон вернулся — Человек лежал среди голубых цветов, и его вечная красота застыла в робко-счастливой улыбке на губах.       И небеса тогда разделили скорбь и утрату Дракона — обрушились проливными дождями на человеческий мир, настолько плотными, что невозможно было рассмотреть даже силуэт на том самом лугу, так и оставшийся укрывать от небесных слез своего Человека. Дожди лили неделями, как говорят, пока Дракон оплакивал свое разбитое навсегда сердце, до тех самых пор, пока он не решился вернуться обратно. Тело человека он забрал с собой, и с того времени среди молвы людской ходила столь печальная история любви.       Но вы не подумайте ничего глупого, Сяо Чжань просто слышал краем уха, а не читал, ведь не по-мальчишески это — читать о таком, девчачьем и наивном, когда нужно заниматься серьезными вещами.       Но история все равно нашла отголосок в его душе. И каждый раз, когда мама рассказывала ее ему перед сном, Сяо Чжань уже знал, чем может закончиться рассказ; знал, но все равно слушал, засыпая под тихий и нежный голос мамы.       

****

      Соседские мальчишки донесли до него весть:       — Сумасшедшая Мэй снова ушла в горы! Она снова чудит!       Сяо Чжань знал, почему они так кричат — хотели закидать ее камнями по возвращении или же, пока она отсутствует, что-то сделать с ее жилищем. Мальчишки считали, что это — весело. Так уже было несколько раз, когда она уходила в горы на «мольбу» к драконам, и никто никогда не останавливал — все предпочитали делать вид, что ничего не происходит, закрывали глаза на поступки собственных детей, считая, что тетушка Мэй заслужила.       Только вот это была неправда.       Никто никогда не заслуживал такого — быть оговоренным, потому что ты вдруг не соответствуешь всеобщему представлению. Чтобы тебя закидывали камнями из-за того, что это «весело» — мальчишки еще смеялись так громко, что закладывало уши и становилось не по себе; чтобы твой дом — островок безопасности — подвергался порче только из-за прихоти или же из-за того же «веселья».       Никто не должен был испытать подобное.       Сяо Чжань в такие моменты старался уходить из поселения. Мама всегда давала ему поручения: то набрать хвороста в крохотном лесу, то натаскать воды из ручья для стирки и вечернего омовения, то собрать целебных трав на лугу. Луг был красивым, необъятным разноцветным морем, и хоть Сяо Чжань никогда в своей жизни не видел моря, то мог представлять, как волны-травы качают его, словно в колыбели, успокаивая.       Он лежал среди цветов и трав, всегда с закрытыми глазами и думал: как же хорошо, как же тихо и спокойно.       Тихий шелест трав-волн, словно бы шепот, мягкие прикосновения ветра к волосам, — собранные красной лентой, они развевались на ветру, попадая то в рот, то в глаза, — тепло полуденного солнца и стрекот-разговор кузнечиков (а возможно, это были духи — дивно-необычные, таинственные и молчаливые) заставляли Сяо Чжаня слушать и думать, что мир разговаривает с ним.       Правда Сяо Чжань всегда молчал в ответ, испуганный и смущенный; мир разговаривал с ним, увлекал неизведанными горными тропами и глубокими пещерами, исследовать которые было одно удовольствие, и за это Сяо Чжань был ему, огромному и красочному миру — и духам — благодарен.       А потом мир преподнес Сяо Чжаню подарок.

****

      Сначала он подумал, что это обломок скалы: белый камень был виден издалека, большой, неподъемный, он явно не мог появиться здесь за несколько дней, что Сяо Чжань не ходил этой тропой, — мама приболела, и ему пришлось взять хозяйство на себя, чтобы она смогла несколько дней отдохнуть и уделить время своему здоровью. Поначалу она возмущалась, но Сяо Чжаня тоже было непросто переспорить, поэтому, когда ей стало немного лучше, и сильный кашель прошел и не так сильно беспокоил, Сяо Чжань отправился на очередную вылазку за хворостом.       Путь его проходил через горы — ручей разлился из-за сильных дождей, и мост, соединяющий два берега горной реки, скрыло глубокими и холодными водами. Сяо Чжань особо-то и не грустил — какая разница, когда ему были известны практически все обходные тропы близ поселения? — и пошел через те самые загадочно-таинственные горы, на подходе к которым он и заметил образовавшееся на пути препятствие.       Чем ближе он подходил, тем меньше белая скала походила на скалу: если присмотреться чуть внимательнее, то казалось, будто бы она движется — неторопливо и едва заметно, но движется. Словно бы дышала — точно так же дышал прибившийся к их домику старый кот, которого мама разрешила оставить.       Земля под ногами Сяо Чжаня дрожала, словно бы снова горы-драконы гневались на них, готовые обрушить свой гнев камнепадом и ливнями. Поднялся даже ветер, развевая волосы так сильно, что они то и дело закрывали Сяо Чжаню взор — пришлось перевязать их получше, в этот раз собрав в высокий хвост, закрепив все той же неизменной красной лентой, однажды приглянувшейся ему на рынке. И пусть лента была на вид девчачьей, и цвет у нее был тоже больше схожий с цветом девочек, но Сяо Чжаню казалось, что так правильно: в груди разливалось приятное тепло, немного тянуло незнакомым чувством и легкой тоской.       Как сейчас.       Грудь почему-то сдавило, да так сильно, что на мгновение Сяо Чжань лишился четкой картинки перед глазами — тьма образовалась вокруг него, накинув плотный черный кокон, что было невозможно вдохнуть; Сяо Чжань старался, но кислород поступал в легкие с трудом.       Это состояние длилось всего ничего — пару вымученных вдохов, спустя которые все вокруг стало вновь привычным.       Сяо Чжань открыл глаза, — и когда успел зажмуриться? — а скала перед ним вдруг задрожала и начала издавать какой-то странный звук, похожий на полурык-полустон. Земля не переставала дрожать, и начался камнепад — Сяо Чжань не удержал равновесие, упал, мазанув руками воздух в слабой попытке ухватиться хоть за что-нибудь. Не ухватился и рухнул, раскидав хворост, что успел собрать, прямо под самую белую скалу, пришедшую в движение — начала трястись сверху, стонала-рычала, будто бы выла от боли, такой невыносимой боли, что Сяо Чжаню самому стало больно. Он закрыл уши дрожащими руками — звук, что издавала «скала», проникал в самую душу, под кожу, всколыхнув внутри Сяо Чжаня тоску и невыносимую печаль.       Сяо Чжань лежал на земле, как-то в отчаянии цеплялся за разбросанные прутья хвороста, а слезы — слезы крупными каплями текли по щекам, попали за ворот рубахи, отчего та намокла и неприятно липла к телу. Но ему было все равно — важным оставалось то чувство, что сжимало сердце Сяо Чжаня, что заставляло его открывать рот, словно оказавшаяся на суше рыба.       Мама ему говорила всегда:       — Если вдруг что-то случилось, ты не должен бояться, — в этот раз ее лица не коснулась даже улыбка, и Сяо Чжань понял, что разговор будет серьезным. Он выпрямился, отложил в сторону локву, что они перебирали, и приготовился слушать: — А-Чжань, страх — демон внутри тебя, самый страшный демон из всех. Он питается эмоциями всего живого на земле. Ему все равно — виноват ты или нет, ему неведома жалость, сострадание, любовь. И если вдруг случится что-то, что заставит тебя испытывать этот страх, что-то ужасное, непоправимое, а-Чжань, прошу тебя: не бойся.       — Почему? Разве бояться — не нормально?       Мама улыбнулась:       — Нормально, а-Чжань. Ты не станешь плохим, если вдруг начнешь бояться. Но ты можешь сделать так, что другие начнут бояться, и тогда, тогда-то вот и родится этот ужасный демон.       — Я не понимаю, — плечи мальчика поникли. В глазах появилась грусть, он поджал губы и поковырял дырку на штанине — она еще маленькая, дырка эта, но все равно надо бы зашить. — Почему я могу бояться и не могу?       — Вырастешь и поймешь.       Сяо Чжань еще не достаточно вырос, чтобы, как говорила мама, понять, почему можно бояться и нельзя одновременно. И сейчас он все же больше боялся, чем не испытывал страха: сердце ухало так сильно, быстро-быстро, он сам дрожал, как травинка на ветру, а сама душа, казалось бы, готова вот-вот выпорхнуть из тела.       Ему хотелось убежать, спрятаться, скрыться от происходящего и никогда-никогда больше не приходить в это место.       Кажется, Сяо Чжань понял: страх обличает душу, делает человека уязвимым — вот почему нельзя было бояться. Чтобы не подвергнуть себя еще большей опасности, чем есть.       Он выдохнул, прикрыл на мгновение глаза — земля по-прежнему дрожала, а «скала» пела свою песнь боли, то двигаясь, то оставаясь неподвижной.       Ему нужно было просто посчитать до десяти — один, два, три, четыре…       Сяо Чжань дышал, глубоко и часто, затем открыл глаза — «скала» застыла вновь, земля успокоилась, а ветер затих где-то в отдалении; солнце выглянуло из-за набежавших туч, коснулось своими лучами-ручками сначала Сяо Чжаня, — он почувствовал тепло у щек и на шее, — после уже переместилось на «скалу». А та начала переливаться — зеленый, красный, голубой цвета появлялись то тут, то там, одновременно, словно бы игрались с солнцем и были рады ему.       Сяо Чжань поднялся. Кое-как отряхнул штаны, пригладил рубаху и поправил выбившиеся из хвоста волосы — лента ослабла, почти упала, и пришлось снова перевязывать; хорошо, что он заметил.       А потом Сяо Чжань сделал первый шаг к «скале».       Вблизи она не выглядела устрашающе. Действительно походила на скалу, самую что ни на есть обычную, правда немного покатую: вершина отчего-то была плоской-плоской, и не было ни одного выступа, чтобы забраться — гладкая поверхность камня, светлого, чистого, будто бы кто-то часами вымывал его.       Камень был на ощупь странным — Сяо Чжань не удержался и протянул к нему руку, тут же попадая в плен лучам солнца, — от него не было ни тепло, ни холодно: никак. Одно только не могло уложиться в его голове — камень был мокрым. Сяо Чжань потрогал его несколько раз, провел рукой от одного края к другому — мокро.       Это было странно.       Очень и очень странно.       Мальчик нахмурился, сжал руку в кулак, а потом…       …земля под ногами опять задрожала, «скала» начала движение — сжалась и разжалась, как змея, огромная такая змея или же пружина. Сяо Чжань снова замахал руками, пытаясь удержать равновесие, а «скала» тем временем снова начала издавать звуки. Но в этот раз они были похожи на… вздохи?       Будто бы это действительно была огромная змея, которой отчего-то было тяжело дышать — звук, что исходил из «скалы», был именно таким, похожим на вздох.       Неужели это?..       Сяо Чжань смотрел во все глаза: «скала» вдруг задрожала сильно-сильно, расслабилась, а потом начала расходиться — немного, совсем чуть-чуть, даже не задела Сяо Чжаня, хотя должна была. Вместо этого она взметнулась ввысь, к небесам, одной большой лентой, заставляя Сяо Чжаня все же понять: змея.       Он тяжело и часто дышал. Держался отчего-то за полы рубахи, сжимал их пальцами, а в груди — опять заболело. Слез в этот раз не было. Или они должны были быть, но Сяо Чжань так вытаращил глаза, что не чувствовал — все смотрел и смотрел, как на том месте, где была скала-змея, вдруг оказался мальчик.       Чумазый и худенький мальчик.       Он смотрел на Сяо Чжаня, а тот подумал: духи все же существуют.       

****

      Мальчика звали Ван Ибо.       На духа он не походил, — если только немного из-за того, что мелкий да худенький совсем — но и на человека похож не был; Сяо Чжань не знал, как к нему подступиться.       У него был пристальный взгляд из-под челки — лохматый до ужаса, Сяо Чжань стащил у мамы ножницы, чтобы подстричь ему хотя бы челку, ведь не видит ничего совершенно; хмурый такой взгляд, пристально-пристальный, глаза — темные-темные, большие, как будто в испуге, и Сяо Чжань каждый раз говорил ему «не бойся!», когда подходил к горе — мальчик выходил к нему неспешно, постоянно оглядывался, смотрел на Сяо Чжаня во все глаза и молчал.       В их первую встречу Сяо Чжань подошел первым. Коснулся плеча мальчика, потряс, а тот даже не шелохнулся.       Сяо Чжаню было страшно.       Но он знал, что нельзя бояться. Мама же говорила.       Вот Сяо Чжань и старался и не.       Но встреча была короткой — мальчишка вдруг подобрался, отпихнул Сяо Чжаня и скрылся за ближайшей скалой. Сам же Сяо Чжань еще долго просидел на земле, пачкая одежду, дышал часто-часто и все шептал: дух ли это или не дух?       Потому что мальчика можно было потрогать. Значит, не дух? Но бывают же телесные духи — вон змея-то тому подтверждение! — и тогда получается, что мальчик — дух?       Сяо Чжань не понимал. А он же не глупый — ему одиннадцать, мама начала изучать с ним письменность и читать серьезные книжки, так что да, Сяо Чжань — не глупый.       От мамы Сяо Чжань ничего не привык скрывать, и, вернувшись домой к закату, он уже было думал рассказать, открыл даже рот, но слова вдруг застыли в горле и не желали выходить. Мама готовила ужин, Сяо Чжань наблюдал за ней и вдруг вспомнил, как она однажды сказала ему:        — Если ты встретил в горах духа, а-Чжань, нельзя об этом говорить — удача может отвернуться от тебя.       — Но разве не лучше рассказать? Вдруг это кто-то злой?       — Я же говорила, — мама улыбнулась, — драконы и духи никогда не причинят тебе зла, если повстречаются с тобой. Они принесут удачу.       — А почему говорить нельзя?       — А-Чжань…       — Вырасту и пойму, да?       Мама кивнула, Сяо Чжань расплылся в улыбке и принялся ей помогать.       Он улыбнулся и сейчас, не став ничего говорить — умыл руки и лицо, а потом принялся помогать ей с готовкой. Тайна осталась с ним.       Во вторую встречу — Сяо Чжань отправился за травами, путь его проходил близ гор, — мальчишка вышел к нему сам.       — Привет? — Сяо Чжань сжал в ладонях корзинку. Все еще было страшно, но уже не так сильно, как в первый раз. Больше любопытно.       Мальчишка посмотрел на него, сделал шаг вперед, и когда Сяо Чжань тоже сделал к нему шаг навстречу, то вдруг снова убежал.       Он был странным. Маленький-мальчик дух, который отчего-то не отставал от Сяо Чжаня и постоянно попадался ему на глаза, когда представлялась возможность.       Из еды он любил больше всего локву.       Он по-прежнему не говорил — имя его было написано у него на руке красивым и приятным почерком, это были величественные иероглифы, сложные, Сяо Чжань только-только стал изучать такие с мамой — и о том, что ему нравится, Сяо Чжань узнал чисто наугад: дал попробовать, а мальчишка-Ибо съел не раздумывая. Лицо его будто бы преобразилось — стало смешным из-за надутых щек и выпученных глаз, в уголках которых появились маленькие морщинки удовольствия. И тогда-то Сяо Чжань понял: ему понравилось.       С тех самых пор мальчишка- Ибо и Сяо Чжань не расставались.       Сяо Чжань приходил в горы сам. Просто так, пообщаться со смешным молчаливым Ибо, который с каждой встречей улыбался все ярче и ярче, в глазах его настороженности и недоверия становилось все меньше и меньше, уступая место чему-то другому.       В глазах Ван Ибо Сяо Чжаню виделись звезды.       Сам он был похож на одну большую звезду — яркую, необычайно красивую и нисколько не холодную. Сяо Чжань видел иные звезды — на небе, дивно-прекрасные, но от них исходил холод и какое-то ужасное равнодушие.       Ван Ибо же был абсолютно другим.       Теплым, живым, полным безграничного любопытства и радости. Он улыбался — Сяо Чжань улыбался с ним, а в груди рождалось и грело незнакомое чувство; Ибо смеялся, и смех его был звонким, чистым, будто родник, — Сяо Чжаню тоже хотелось смеяться. Когда он грустил, то Сяо Чжаню тоже было грустно — мир терял свои краски, сердце сжималось и болело, охваченное тоской и печалью.       Наверное, со стороны это выглядело до ужаса странным: прошло совсем немного времени, но Сяо Чжань и мальчишка-с-гор стали если не друзьями, то приятелями. По крайней мере, так хотелось думать самому Сяо Чжаню — Ибо все еще не говорил с ним, наверное, не умел, и Сяо Чжань пытался научить его хотя бы немного.       — Это локва, — говорил он, держа в руках спелый плод. Тыкал в него пальцем, подносил к Ибо — тот все норовил ухватить своими цепкими пальчиками и съесть. Сяо Чжань вздыхал, отводил руку в сторону и повторял: — Лок-ва. Понимаешь?       Ибо смотрел на него во все глаза. В них виделось озорство и что-то еще, непонятное пока Сяо Чжаню, но такое знакомое-знакомое, что щеки у него вдруг начинали гореть; Сяо Чжань смущался.       И так было каждый раз, когда он пытался научить Ибо говорить.       Любопытство съедало Сяо Чжаня изнутри: почему он приходит? Разве ему не страшно? Разве у него нет других дел? Где его дом? Он всегда живет в горах?       Вопросов было много. Сяо Чжань спрашивал даже у мамы: а нет ли других поселений на той стороне? Сам спрашивал и сам знал ответ: конечно же, нет. В горах не было ничего, кроме глубоких и темных пещер, узких опасных троп — ни единой живой души.       Человеческой.       А потом вдруг однажды, когда Сяо Чжань решился привести Ибо на луг, располагающийся у подножия, Ван Ибо вдруг выдернул руку из ладони Сяо Чжаня и остановился.       — Не пойду, — сказал он чистым и тихим голосом. Довольно четко звучала речь, когда он снова произнес: — Мне нельзя покидать гору.       Сяо Чжань ничего не понял.       — Ты что это, все время мог говорить? — Ибо кивнул, опустил взгляд и спрятал руки за спиной. Волосы, выбившиеся из собранной заколкой прически, — Сяо Чжаню пришлось купить ему ее, потому что ленты Ибо носить отказывался и все время стягивал их, — скрыли его лицо, и Сяо Чжань почувствовал укол вины — мальчик выглядел действительно провинившимся. Сяо Чжань вздохнул и наконец произнес: — Обманывать нехорошо. Больше так не делай.       — Но гэ был таким смешным, — вдруг Ибо издал глухой звук, смутно напоминающий смех. Головы он по-прежнему не поднимал, но в тоне его голоса отчетливо слышалась насмешка: — Лок-ва, — передразнил он, и Сяо Чжань возмущенно пихнул его в плечо. — Лок-ва, понимаешь? — рассмеялся так звонко-звонко, что у Сяо Чжаня не оставалось никакого выбора, кроме как засмеяться в ответ.       С тех самых пор Ван Ибо не переставал говорить.                     

****

      Ван Ибо не говорил о своем доме.       Когда Сяо Чжань спрашивал — молчал, отводил взгляд или смотрел так, что тому становилось не по себе. Или же переводил тему, расспрашивая Сяо Чжаня обо всем, чего успевал касаться его взор.       К примеру о птицах.       — Почему она так кричит? — Ибо снова ел локву. Он говорил не прожевав, а пальцем указывал на сидящую на ветке и поющую малиновку. Хмурил свои брови, надувал щеки — Сяо Чжаню снова было смешно — и все повторял: — Почему?       — Она поет, а не кричит, — Сяо Чжань пихнул Ибо прутиком хвороста — нужно снова было пополнить запасы, так как становилось холоднее из-за приближавшейся зимы.       — Ужасно, — скривился Ибо, поджимая губы. Он потянулся к еще одному плоду, но Сяо Чжань его опередил — ударил по рукам, несильно, но ощутимо. — Ты снова покроешься пятнами и будешь чесаться, — поучительно объяснил он, когда Ибо поднял на него полный непонимания и слез взгляд, — не переедай.       Ибо ему ничего не ответил, надулся и, как думал, потянулся незаметно для Сяо Чжаня к корзине. Сяо Чжань сделал вид, что не увидел, как в складках его рубахи исчезло несколько плодов.       Несносный ребенок.       Ван Ибо действительно был любопытным. Спрашивал и спрашивал, говорил и говорил: о травах, о хворосте — зачем гэ собирает их, разве это можно есть? — о том, почему Сяо Чжань уходит вечерами — разве гэ неинтересно со мной? — показывал Сяо Чжаню то жуков, которых боялся до жути, но храбрился и нес Сяо Чжаню, если видел какого-то нового, то другое какое-нибудь насекомое.       — Смотри, гэ, — и тыкал перепачканными ладошками в лицо Сяо Чжаня. На них в такой момент всегда кто-то сидел. — Какой красивый.       Сяо Чжань кивал, аккуратно — пусть и самому было противно — снимал насекомое с ладошек Ибо, потом притягивал того за худые плечи и гладил по волосам.       Волосы, кстати, у Ибо были волшебные — сам он словно был соткан из волшебства, тонкий и хрупкий, удивительно чистый и любознательный. Но локоны были такими мягкими, нежными, легкими — Сяо Чжань расчёсывал его, делал простую прическу и крепил ее заколкой. Когда Ибо поворачивал голову или же смеялся, бусины в заколке звучали дивной песнью, сливаясь с голосом мальчика.       И лишь однажды Сяо Чжаню удалось узнать, откуда на самом деле появился Ибо. О случившемся с ним в тот самый день, когда скала-змей взмыл в небо, Сяо Чжань решился напомнить ему, даже не надеясь на ответную реакцию, где-то спустя неделю (а может и больше) с первой встречи. Сяо Чжань думал, что Ибо промолчит, но тот пожал плечами и тихо произнес:       — Учитель умирал.       И в голосе его была неприкрытая грусть. Ибо заплакал, беззвучно, отвернув голову. Только плечи его тряслись, но едва-едва заметно, и если бы Сяо Чжань не сидел с ним рядом, то и не увидел бы даже.       Тишина, возникшая после слов Ибо, окружила их в кокон. Сяо Чжань молчал, пытаясь осмыслить сказанное, не обращал никакого внимания на то, как его слова повлияли на самого Ван Ибо.       А тот и не сказал даже.       — Погоди, — выдохнул Сяо Чжань, утирая повлажневшие ладони о штаны. Было неловко, он кусал губы и заправлял прядь волос за уши, прежде чем снова спустя где-то минуту заговорить: — Твой Учитель?       Ибо ничего не говорил.       — Но он же… — Сяо Чжань зажмурился, — не человек?       Он не был особо уверен в своих словах, но и отрицать не мог — то, что тогда он увидел, то существо, оно действительно было живым. И никак не походило на человека.       Выходит, что мама и тетушка Мэй говорили правду: драконы живут в горах.       — Да, — Ибо наконец повернулся к нему. Правда, отсел на расстояние, сжался весь, словно бы ожидая: Сяо Чжань-гэ его вот-вот ударит. Глаза его неотрывно следили за тем, как поведет себя старший мальчик, голос дрожал и с каждым словом становился все тише и тише.       — Дракон, — озвучил свою догадку Сяо Чжань. — Дракон же, да?       — Да, — Ибо вдруг воинственно поднял подбородок, явно услышав в голосе Сяо Чжаня что-то, заставляющее его защищаться. Сердце Сяо Чжаня сжалось и заболело от этого. — Имеешь что-то против?        Сяо Чжань покачал головой. Сделал это так быстро-быстро, что потемнело перед глазами. Он протянул Ибо руку, открыл было рот, чтобы сказать «Нет, не имею», но почему-то заплакал тоже — стало вдруг так грустно, так невыносимо грустно, будто бы Сяо Чжань остался вдруг один в целом мире, и никого вокруг. Словно бы мама ушла на рынок и больше не вернулась. Будто бы Ибо покинул его, оставив Сяо Чжаня одного и позабыв их дружбу.       Сяо Чжань плакал, плечи его сотрясались в рыданиях, а Ибо — о, этот невозможный мальчишка со звездами в глазах, — вдруг сам подсел ближе и обнял.       — Глупый гэ, — маленькие ладошки гладили Сяо Чжаня по спине. Ибо зарылся ему лицом в грудь, и, наверное, они выглядели слишком странно — обнимающиеся, рыдающие и цепляющиеся друг за друга ладошками, будто бы никого больше не знали.       Сяо Чжань согласился с Ибо кивком. Все еще сложно было говорить, да Сяо Чжань особо-то и не старался — прижимался к Ибо, грелся в его тепле и запахе — чистом запахе каких-то сладких цветов и локвы, — и все плакал.       И лишь на закате, когда усилился ветер, и они оба продрогли, Сяо Чжань вдруг сказал:       — Не говори никому.       Ибо рассмеялся, и в его глазах Сяо Чжань снова увидел яркие звезды.                     

****

             А потом возникла стена.       Большая такая, около трех ли — Сяо Чжань не уверен, что именно три, может и больше, — она окружила поселение и закрыла горы. Перекрыла тропы, лишила доступа к травам — мама вздыхала и смотрела грустным взглядом в небеса, перебирая оставшиеся запасы. Тетушка Мэй сидела с ними рядом и тихо шептала:       — Неправильно все это, неправильно.       Голос у нее был хриплый, трескучий, словно бы сухие ветки под ногами или же в печи — звук точно такой же резкий и острый. Сяо Чжань слушал его, — тетушка Мэй переговаривалась с мамой о чем-то — а сам думал: как же теперь попасть к Ибо?       Обходных путей не было. Сяо Чжань исследовал стену вдоль и поперек — глухая, плотная, не пробить ничем.       Вокруг нее было что-то вроде магнитного поля: воздух рядом со стеной вибрировал, был густым и с ароматом жженой полыни — неприятный запах, Сяо Чжаню не нравился.       — Почему она появилась? — перебил он маму. Это было невежливо, Сяо Чжань знал это, потому что мама немного нахмурилась — ей не нравилось.       Но он ничего не мог поделать — внутри все жгло от обиды и беспомощности, было так неприятно, что все тело словно бы чесалось. Как будто бы Сяо Чжаня кусали вновь муравьи, как несколько лет назад, когда он случайно разворошил муравейник палкой — ему было три года, муравьи привлекали и вызывали интерес, и Сяо Чжань не удержался.       Никто бы не удержался — даже Ибо, и тот то и дело засматривался на муравьев, тыкал в них палками или травинками, потом подносил к глазам и разглядывал. Смотрел на них, а у самого дрожали губы и руки, что травинки-прутики качались, и муравьи с них падали обратно в муравейник.       При воспоминании о грустном лице Ибо и его полных слез глаз у Сяо Чжаня внутри все сжалось. Неприятно так, словно болячку ковырял. Он выдохнул, утер нос ладонью — с него почему-то капало, да так сильно, что Сяо Чжань не успевал стряхивать эти непонятные капли.       — Потому что с севера пришли маги, — тетушка Мэй нахмурилась. — Скоро начнется война.       Ее цепкий взгляд остановился на Сяо Чжане, она замолчала. Смотрела где-то с минуту, и от ее взгляда Сяо Чжань почувствовал себя неуютно — она словно бы искала в нем что-то, что ей было непонятно и что вызывало любопытство. Сяо Чжаню не нравилось.       — Небеса гневаются, — вновь начала женщина. Пальцем, тонким и костлявым, она указала на шапку виднеющихся из-за стены гор — окутанные туманным кольцом, они заставили Сяо Чжаня подняться и снова подумать: Ибо остался там, на той стороне, совершенно один, никто не принесет ему локвы и не обнимет, когда ему станет грустно.       Так нельзя.       — А-Чжань? — мама обернулась. — Что такое?       — Война неизбежна, — меж тем бормотала тетушка Мэй, а Сяо Чжаню хотелось, чтобы она замолчала. — Небеса против глупых людей, которые никогда не слушают. Они думают, что защищают нас, простых людей, от демонов. Но разве духи и драконы — демоны? Люди большие демоны, чем те, кто живет в небесах.       «Замолчи! — хотелось крикнуть Сяо Чжаню, так сильно хотелось крикнуть ей, этой глупой женщине, но он не мог — что-то внутри говорило ему замолчать. Поэтому он только и мог, что думать: — Замолчи, замолчи, замолчи!»       Наверное, он все же произнес что-то вслух — мама обеспокоенно глядела на него, руки ее то и дело перемещались по телу Сяо Чжаня, немного болезненно и слишком торопливо. Как будто бы Сяо Чжань вдруг заболел. Мальчик осторожно отнял руки мамы от себя, сжал их в ладонях и улыбнулся.       — Мама, — голос его дрожал, а сердце сжималось с каждым вдохом. Горы манили к себе, и жажда эта была нестерпимой, что Сяо Чжань сдерживался с трудом. И говорил тоже с трудом. Мама посмотрела на него, и во взгляде ее Сяо Чжань увидел того самого демона. Теперь он понял, о чем тогда она говорила, и поспешил заверить: — Не бойся.       А потом развернулся и убежал.              

****

             Брешь нашлась почти у ручья.       Сяо Чжань уж и не думал, что у него получится что-то да отыскать. Он бродил вдоль стены уже несколько часов — с тех самых пор, как оставил маму и тетушку Мэй, ничего им не объяснив, — облазил всякий кустик, заглянул под каждый камушек — ничего. Даже слабой щели не находилось, сплошь было сильное магнитное поле, вибрирующее раз за разом, когда к нему приближались.       Но не возле ручья.       Ручей начинался где-то в горах. Высоко-высоко, почти у самых небес, в незнакомом величественном холоде и тумане, так влекущим сердце Сяо Чжаня последние месяцы. Ибо говорил, что ручей располагался у подножия самой Небесной Горы Предков, к которой стремились все драконы и духи, обитающие в этих местах.       — Она особенная? — спрашивал Сяо Чжань у Ибо. Тот поднял на него взгляд — Сяо Чжань сказал ему не двигаться и сидеть смирно, иначе прическа снова выйдет кривой и некрасивой, а заколка не сможет удержать ее.       Ибо кивнул и ответил:       — Учитель говорил, что да. Может исцелить любые раны, если потребуется.       Сяо Чжань вздохнул, взял гребень и принялся закреплять заколку. В этот раз ее украшал маленький дракон, черный, словно ночь. Глаза его были золотые-золотые, брюхо светлым, переливчатым на солнце разноцветными бликами, а гребешки — узорчатыми, тонкими-тонкими, будто бы паутинка. И если присмотреться, то можно было заметить, как он высунул раздвоенный язык.       Красивая заколка, Сяо Чжаню пришлось немало потрудиться, чтобы купить ее — он собрал несколько целебных сборов и продал их на рынке, а еще и ягод, чтобы точно хватило.       Ибо же она сразу понравилась, и Сяо Чжань расплылся в довольной улыбке, видя, как радуется скромному подарку маленький мальчик-с-гор.       Ван Ибо сказал тихое «Спасибо», и в сердце Сяо Чжаня родилось что-то легкое-легкое, легче самого перышка. Оно разлилось теплом по всему телу и обдало жаром щеки.       — Но знаешь, — вдруг подал голос Ибо, заставив мальчика постарше прервать свое занятие — один из локонов обвил его пальцы, Сяо Чжань аккуратненько погладил нежный шелк темных волос, а Ибо задумчиво продолжил: — Не это самое красивое, что она хранит.       Сяо Чжаню хотелось спросить «Что же тогда?», и он уже было открыл рот, но Ибо его опередил. Ибо все же умудрился развернуться, окинул хитрым взглядом Сяо Чжаня, уворачиваясь от его рук, готовых усадить Ибо на место, а потом и вовсе расплылся в улыбке:       — Там очень вкусная рыба! Когда я был голоден, то всегда ходил набивать брюхо именно к этому ручью. Учитель нашел меня, когда я пытался поймать карпа. Отругал еще, мол, нельзя их есть. А почему нельзя, если они такие вкусные?       Сяо Чжань тогда ничего не ответил. Лишь пожал плечами, развернул Ибо обратно к себе спиной и доделал ему прическу. Ибо умудрялся еще что-то говорить, сучил ногами и руками, явно мешая, но спустя какое-то время вдруг затих. Ветер играл с листьями у них под ногами, шелестел ими, и шелест этот был громче любого шепота. Сяо Чжаню пришлось наклониться к Ван Ибо вплотную, чтобы расслышать его слова:       — Жаль, что учитель не добрался до него в последний раз.       Легенда действительно гласила: свой последний путь драконы начинают у ручья Небесной Горы Предков. Чтобы их последние часы были светлыми и безболезненными, чтобы они могли переродиться вновь, нужно было прилететь к ручью и испить из него воды. Хотя бы глоток. Об этом Сяо Чжаню тоже рассказала мама, когда в одну из ночей мальчик не захотел слушать извечную сказку.       Только сколько бы ни блуждал, но Сяо Чжань так и не смог отыскать тропу, ведущую к его началу. Ван Ибо тоже не помнил — или не хотел помнить — и никак не мог помочь. Ручей навевал на мальчика-с-гор тоску, и его лицо было грустным, а голос — тихим и глухим. Он вообще говорил через силу, если видел ручей в отдалении, поэтому Сяо Чжань старался как можно реже приводить к нему Ибо или же разговаривать о нем.       Сейчас только ручей пришел на ум, и Сяо Чжань не знал, отчего так — ноги вели его сами, он бежал и не видел препятствий, натыкаясь на камни-валуны. Падал, но тут же вставал: разлеживаться и поддаваться боли было некогда, каждая минута была на счету — мало ли стена вырастет, увеличиваясь в длину и высоту.       Хорошо, что этого не случилось.       Возле бреши рос куст жасмина. Сяо Чжань примерно знал, в какой стороне от гор он располагался, — однажды он забрел сюда с Ибо, было совсем недалеко, да и Ибо сам увлек Сяо Чжаня в эту сторону, увлекшись охотой на малиновку. Ту самую, что пела им однажды песню и вызвала у Ибо недоумение.       Малиновка пела и сейчас. Правда сейчас песнь ее была тревожной, неспокойной и такой тихой, словно бы птица боялась звучать чуть громче. Как будто бы ее пение могло навредить кому-то — навредить Ибо или же Сяо Чжаню, — и мысль эта не дала мальчику покоя.       Сяо Чжань забрался на валун, перебравшись через куст — оцарапал бок, больно до ужаса, но терпел и не издавал ни звука; малиновка затихла, притаилась среди ветвей кустарника, и Сяо Чжань шагнул вперед — стена поддалась, впуская его на другую сторону.       А на той стороне…       Первое, что увидел Сяо Чжань, — огромное черное пятно. Или же скалу. Как в тот раз, когда повстречал Учителя Ван Ибо — точно также существо лежало, свернувшись кольцами и походя на недвижимый каменный выступ.       Земля под ногами Сяо Чжаня затряслась, но не так сильно, позволяя ему устоять на ногах. Сяо Чжань сделал шаг вперед — существо, дракон, зашевелилось, разворачивая свое грузное, огромное тело. Высунул морду, глядя на Сяо Чжаня темными, как сама ночь, глазами.       И Сяо Чжань понял: это он, его мальчик-с-горы, Ван Ибо-дракон, смешной и шебутной, смотрящий на мир большими наивными глазами, светящимися изнутри теплом и радостью. Только сейчас в его глазах не было ни звезд, ни счастья, в улыбке-оскале не было солнца; была только настороженная тьма и демон-страх, грызущий изнутри и пожирающий души.       — Ибо, — выдохнул Сяо Чжань, протягивая руку. — Ибо.       Дракон отозвался — шевельнул ушами, тряхнув головой, и подался вперед. Совсем-совсем близко, Сяо Чжань чувствовал его теплое и тяжелое дыхание, и щеки от него обдало жаром.       Он поднял руку, коснулся дракона-Ибо, а тот вдруг задрожал и тихо взвыл. Испугался, пожелал отстраниться, но Сяо Чжань накинул ему на морду и вторую руку, вцепившись как мог — крепко, в надежде, что удастся удержать.       И удержал.       Сердце у Сяо Чжаня билось где-то в горле, так неистово, сильно-сильно, что действительно было больно; Сяо Чжань терпел, молчал, только касался — ладонями гладил мокрый нос, очерчивал пальцами линию рта, разглаживал морщинки. Ибо-дракон позволял, не двигался с места и смотрел на Сяо Чжаня во все глаза. А потом Сяо Чжань почувствовал, как пасть его раскрывается, и ладоней касается что-то мокрое.       — Ибо? — Сяо Чжань не боялся. Испытывал что-то другое, тянущее все внутри и навевающее такую грусть, что он и не заметил, как перед глазами стало вдруг расплываться уродливое пятно, делая картинку не четкой. Сяо Чжань выдохнул, прижался лбом к теплой шее дракона-Ибо и тихо заговорил: — Прости меня, прости-прости. Что остаешься один, но обещаю: это ненадолго. Слышишь, ненадолго.       Нет, вдруг всплыло у Сяо Чжаня в мыслях, нет.       Сяо Чжань от неожиданности вскрикнул, отстранился, но рук — не убрал.       Мы уходим в небеса, снова прозвучало у него в голове, и Сяо Чжаню вдруг захотелось спросить «кто это, мы?».       Ибо-дракон толкнулся носом ему в лицо, снова высунул язык и лизнул щеку. Мотнул головой в сторону, заставляя Сяо Чжаня перевести взгляд — Белый дракон наблюдал за ними в отдалении, он был намного больше по размеру, чем Ибо-дракон, и чешуя его переливалась и блестела на солнце. Золотые глаза смотрели внимательно, словно бы проникали в самую душу, и Сяо Чжаню на миг показалось, что во взгляде Белого дракона ему видно сочувствие.       Может быть, так и было. Сяо Чжань не знал.       Учитель успел добраться до Горы, он пришел за мной, — Сяо Чжань кивнул: хорошо, значит, никакой войны не будет, да?       Нет, Ибо мотнул головой и попытался отстраниться, люди боятся, а это значит, что война неизбежна.       — Но Ибо…       Это было несправедливо.       Сяо Чжань ничего не понимал — ни откуда взялась вообще эта стена, зачем пришли люди и хотели войны, почему уходят драконы?       Ему и не нужны были эти знания, если честно. Сяо Чжань хотел только одного — чтобы Ибо остался с ним, чтобы снова можно было играть с ним на горных тропах и расчесывать ему волосы, вплетая в них сначала ленту, а уже потом заколку.       Чтобы все было как раньше, до стены — играть, смеяться, подкармливать Ибо локвой и учить словам. И было неважно даже, что Ибо умел говорить — Сяо Чжаню хотелось вернуться в прошлое, на несколько месяцев назад.       Почему нельзя?       Ему было больно. Нестерпимо больно, тоска сжимала замершее сердце и не хотела отпускать. Казалось, что даже нечем было дышать: Сяо Чжань дышал ртом, судорожно всхлипывал, совершенно не обращая внимания на катившиеся по щекам слезы.       Спасибо, сказал Ибо-дракон, снова лизнув Сяо Чжаню щеку, спасибо.       Он задержался еще на мгновение, столь короткое и быстро растворившееся в следующем действии — Сяо Чжань решительно потянулся к собственным волосам, сорвал ленту и повязал ее на лапу Ибо-дракону; в этот же миг черный дракон взметнулся в облака, и на ветру развевалась лишь красная лента, кое-как повязанная на его лапе.       Сяо Чжань закрыл глаза; небеса обрушились дождем.                     

****

      Ночь была душной.       Сяо Чжань проснулся от нехватки воздуха. Поднялся, открыл окно — прохладный ветер принес облегчение, он вдохнул полной грудью; стало действительно легче. Он постоял так с минуту, задумавшись. Смотрел мутным взглядом на линию горизонта — солнце восходило медленно, рассекая черное полотно оранжево-красными росчерками-лентами, отчего некоторые участки небосвода походили на мифических существ.       Скорее всего это были драконы. Те самые, что живут издавна в горах. Сяо Чжань знал это с самого детства — мама рассказывала ему дивные сказки, сам он читал в книгах, а бабушка Мэй иногда пересказывала людские поверья.       Драконы действительно жили в горах, касающихся небес своими высокими вершинами.       Это была истина, которую никогда-никогда не следовало забывать.       Сяо Чжань задумался настолько сильно, что и не заметил, как спящий на кровати человек проснулся тоже, бесшумно поднялся и подошел, чтобы в следующую секунду обнять самого Сяо Чжаня нежными руками.       — Чжань-гэ опять приснился кошмар? — Ибо положил ему на плечо подбородок, а потом зарылся носом в ложбинку между шеей и плечом. Провел по нежной коже, чуть втягивая воздух, коснулся губами — мимолетно, совсем невесомо, и от этой ласки у Сяо Чжаня в груди разлилось тепло.       Сяо Чжань прикрыл глаза, положил свои руки поверх рук Ибо и покачал головой:       — Нет, не кошмар. В этот раз мне снилась сказка и история любви.       Он развернулся в кольце сильных и одновременно нежных рук, обнял Ибо за шею и сделал шаг по направлению к постели. Ибо улыбнулся ему сонной и сытой улыбкой, спустил ладони ниже, на поясницу, и позволил себя увести.       — Хорошо, — кивнул он, щуря глаза — полумрак спальни исчезал, сдаваясь на волю рассветному солнцу. Оно неспешно заходило в комнату, касалось мебели, лучами игриво проходилось по каждому предмету мебели, до которого могло дотянуться. — Рад, что Чжань-гэ снятся хорошие сны.       Вместо ответа Сяо Чжань коснулся чужих губ в поцелуе, нежном-нежном и чувственном, целовал до тех пор, пока не закончился воздух в легких, а внизу живота не потянуло сладкой истомой.       — Хочешь послушать? — спросил он и, дождавшись ответного кивка, продолжил: — Так вот, драконы живут в горах…       Рассветное солнце наконец добралось до кровати, в изголовье которой была повязана красная атласная лента для волос; в теплых лучах блеснула дивным игристым светом маленькая заколка с изображением дракона.