Мак Сим

Я сразу ведь понял — ненормальный какой-то. Чувствовал, знал, не доведет этот дикарь до добра. Улыбочка его широкая, белозубая. Жуткая и дебильная. Кудри, ни у одной девки не видел таких. А глазищи, матерь честная... Таких синих и не нарисуешь, наверное. Такие цвета есть только в небе и, может быть, в море, кто знает, я там не бывал. Нет, факт — ненормальный. Таращится, скалится... бррр мороз просто по коже. Неизвестные Отцы никак отвести хотели, внушали. Чувствовал ведь беду. С первого взгляда на подконвойного недотепу понял, что вляпался, как в жидкое собачье дерьмо. Расхлебывай теперь, капрал Гай Гаал. Да ложку побольше, да чтобы за обе щеки. А Мак Сим улыбался. Размахивал руками, за воротник сгребал и втолковывал что-то на диковинном языке. То бумагу хватал и рисовал зверей сказочных — чудищ гигантских с хвостом вместо носа и круглыми крыльями вместо ушей. Надо полагать, разбавлял так дорожную скуку. То в охапку сгребал, как ребенка, и принимался бежать. Развлекался так что ли или от поезда отстать просто боялся? Я в эти секунды замирал, не дыша. Не со страху, конечно, просто пах он — Мак Сим — очень странно. Почему-то свежей весенней травой, липовым медом, который умница-Рада в лавке к чаю берет, ягодами еще вроде лесными. Я в первый раз, как вдохнул, выматерился даже сквозь зубы. Где это видано, мужику благоухать, как букет? Хотя, мужик ли? Буйные локоны, и несколько раз я руку собственную едва удержал, что так и норовила нырнуть в копну золотистых, как у девки, кудряшек. Совсем рассудка лишился ты, Гай. А чувствовал ведь, знал с самого первого взгляда. Несмотря на то, что язык дикарь быстро освоил. Так и остался ведь чурбаном, сбежавшим из леса. Говорят, медведи его приютили. Не врут, может быть. Просто не было — и вот он, он есть. День за днем все вокруг заполнил собой и пробрался под кожу. Вытеснил преданность отчизне, и долг Неизвестным Отцам заменил на какое-то обожанье слепое. И говорил он так ладно и складно, как музыкальную сеть сплетал из слов, слагал невиданные ранее разуму сказки. Про шар, по которому люди ходят и не падают даже. Про тысячи таких же миров — где-то за твердью небесной, что вовсе даже не твердь. Про излучение, затмевающее сознание, про промытые мозги и порабощенный, задыхающийся в нищете народ на гибнущей от ядов и радиации планете. Что за планета такая? Нет, я не понял, но я пошел за ним до конца. Я упал б на колени и поклонялся. Вот только Мак морщился каждый раз и бормотал какие-то странные вещи про отсутствие рабства и свободу, про то, что выбор всегда должен быть. Ты сам говорил мне, Мак Сим, и я выбираю тебя. Всегда выбирал. Я выбрал тебя в тот же миг. А ты сердился и отталкивал руки, и все твердил про излучение, башни. Массаракш, глупый пришелец, явившийся откуда-то из-за гор, ты так ничего и не понял. — Гай... Гай, они тебя обманули, — кричал ты под прицелом автомата ротмистра Чачу и все продолжал говорить, объяснять, когда пули с мягким чпоком входили в тело одна за другой. Ты говорил все быстрее, точно боялся, что не успеешь. А я от ужаса не мог ни закричать, ни заплакать. Твоя кровь остывала у меня на руках. И я, наверное, рад был уехать к самой границе. Туда, где выродки нападают на гарнизоны и людей жрут живьем, не брезгуя и костями. И, может быть, когда гнилые зубы впились б в мою глотку, я выдохнул бы с облегчением и закрыл бы глаза, чтобы больше не думать. Но либо ты оказался бессмертным, либо я просто съехал с катушек. Уже очень давно. Еще в тот первый день, когда тебя привели, подконвойный, и вписали в мои проездные документы к Столице. Я падаю на колени, я землю под твоими ногами готов целовать, и пусть улыбка твоя сменяется сердитой гримасой, и пусть ты снова заводишь эту непонятную песню, сжимаешь кулаки и, кажется, готов просто ударить... Я... я вдыхаю так глубоко, как могу. Я запираю в себе на замок этот запах. Весеннее поле, и солнца так много, что больно смотреть, и даже катятся слезы. — Ну же, Гай, что ты, не плачь. Ведешь ладонью по чумазому лицу осторожно. А я держусь из последних сил, чтобы не схватить твою руку, не прижаться губами. Я же твой, Мак. Только твой. Я же... будь проклят. Я же с первого взгляда... Ты говоришь, что рабов не бывает, что это против природы. Ты говоришь, что я — сам себе хозяин и господин. Ты клянешься, что человек — это высшая ценность, и я просто киваю. Киваю и киваю, как полный дурак. Я соглашусь со всем, что ты скажешь. Потому что, Мак, я ведь — твой. Твой до конца. Кажется, сознание меня оставляет. Что это, Мак? Ты наклоняешься близко почти мажешь по губам своими губами. Сердце вновь заводится, как от поршня. Так близко. И зрачки огромные, как колодцы. Ты за меня испугался? Не надо... Так близко, что воздух делим с тобой на двоих. И думать больше нет силы, и жмурюсь, наверное, от страха, и в губы — губами. Сладко... такая невозможная сладость, и потрясенный выдох, и шепот-вопрос: "Что ты... Гай?" Я не знаю. Мне просто кажется, я уже умер, когда ты опускаешь ресницы и подаешься вперед, отвечая.