В мелочах

Не ведая зла, Тошинори не задумывался об этом долгие годы. Жизнь сияла золотым витражом, весь мир любил его, а он в ответ любил весь мир, и ничего другого для себя ему было не нужно. Он был Всемогущим — ему и море по колено, и ничего для себя не нужно, он самодостаточен в своей вечной улыбке, и все… все действительно хорошо, пока он рядом. Бесконечное пшеничное поле, несжатые золотые колосья, небо, ослепляюще голубое, как глаза Тошинори. Однако время шло, раны, которые не исцелить, покрывали его тело, и его срок годности подходил к концу. Он чувствовал это. Это же, в конце концов, как усталость после многочасового перелёта — вроде бы, ничего не делал, а все равно ноет и гудит все тело. Тошинори знает, каково это — он всю свою жизнь провёл в бесконечных разъездах, тоскливо рассматривая облака через иллюминатор. Вся жизнь в дороге, ничего — для себя, все — для других, вечный поиск преемника… Тошинори раньше думал, что на нем все и закончится, что он останется вечным Символом Мира даже в своём посмертии, что уйдёт непобежденным самим Временем, но потом… Потом жизнь сложилась самым причудливым образом, наверняка, такого не ожидала даже Шимура-сан. А возможно, именно такого и ожидала, просто Тошинори все как всегда не так понял. Но вот он, итог его жизни — Мидория Изуку. Конечно, само собой, Тошинори никогда не жалел об этом — ни секунды, ни единой песчинки на ветру, царапающей щеку осколком стекла, ни на один миг. Но иногда лёгкая светлая печаль все же касалась его — он совершенно ничего не оставил для себя. Стерильная квартира без личных вещей, пропахшие холодом больницы, тонны лекарств. Юный Мидория оказывается в ней в первый раз совершенно случайно — Тошинори договорился с ним о совместном обеде в городе немного раньше, чем вспомнил о необходимости занести документы в канцелярию ЮЭЙ. И, пока он ищет их в стопках таких же важных бумажек, Мидория терпеливо ожидает его — а вернее, тихими благоговеющими шагами ходит по комнате, но оказывается весьма… разочарован. Вероятно, его внутренняя страница Википедии о Всемогущем, которую он думал сейчас дополнить до совершенства, оказывается не дополнена ни на строчку вовсе. Белые стены отпечатываются под веками, и их не затмить даже зелёному буйству красок молодого лета в городе.  — Всемогущий, — тихо спрашивает он позже в шумном летнем кафе, чуть поддавшись вперёд. — Прошу прощения, но… вы давно живёте в этой квартире? Тошинори сложно ответить на это. Она принадлежала ему с самых времён юности, но жил он в ней едва ли по сумме лет пять. Всегда находилось что-то ещё. Дела, перелёты, общежитие ЮЭЙ, общежития при геройских подразделениях и агенствах… вся его жизнь полнится звоном электричек и запахом дороги. Он пожимает плечами. — Она очень старая и очень стойкая. Приблизительно как я, — он отмахивается. — Я редко там бывал раньше, да и сейчас, в основном, ночую. В кафе пахнет свежей выпечкой, и золотые блики скачут по стенам желтохвостыми лисицами, а за витринами деревья, кусты, все юно и зелено, и веснушки на щеках и скулах Изуку темнеют, проступают сильнее — верно, сказываются тренировки на солнце. Тошинори думает о том, что сейчас безбожно ворует и без того редкое свободное время юного Мидории, но эта мысль быстро уходит — тот выглядит вдруг сосредоточившимся и «провалившимся в себя», точно проводит некие глубокие и точные расчеты. А потом им приносят термос с кофе и заказанную тарелку тайяки, и Мидория смаргивает наваждение, широко улыбаясь и приступая к еде. — Ничего, Всемогущий, я уверен, вы быстро обживетесь, — говорит он. Тошинори с сомнением берётся за небольшую чашку и наливает в неё кофе — с кучей молока и без сахара, совсем-совсем легкий, потому что его любимый черный, чтоб горчило на языке и в глаза точно песка насыпали, ему уже много лет нельзя. Такая на вкус старость — молочная, сладковатая вопреки всему, и оттенок у неё нежно-кофейный. Изуку смотрит мягко, пьёт, не морщась, но добавляет себе столько сахара, что, глядя на это, у Тошинори зубы сводит. Он не говорит, что ему незачем обживать эту квартиру, но это висит в воздухе. В миг разбиваемое мягкой улыбкой Изуку. Сопротивляться Тошинори не хочет — и чуть улыбается в ответ. Как-то так выходит, что с этого раза Изуку оказывается в квартире Всемогущего с завидной регулярностью. Первым становится до нелепого полосатая кружка, оставленная Мидорией совершенно случайно, где-то через месяц после разговора, когда Тошинори уже успел потерять бдительность. Мидория деликатен до невозможного, и сложно сказать, что он делает что-то нарочно, пока он сам об этом не скажет, поэтому кружка — синий, белый, красный и яркое золото желтого, как метафорично, мой мальчик, и совсем не похоже на мой мерч, — остается у раковины, и более того, спустя неделю того, как Мидория все забывает ее забрать, Тошинори начинает из неё с утра запивать таблетки, а позже и вовсе не начинает свой день без легкого травяного чая в знакомой нелепой посудине. Полночь, забежавшая к нему как-то на обыденные посиделки, наблюдает за этим с вежливым интересом. Тошинори помешивает отвар в нелепо-полосатой чашке и ждёт вопроса. Однако его не следует. Сама она меланхолично отпивает из белой чайной чашки нежное совершенство улуна и, вдруг, точно в первый, а не в тысячный раз сидя здесь на кухне и тратя время за дружескими разговорами, которые с их юности стали намного реже и намного ближе к разговорам о скидках, работе и учениках, говорит, широко ухмыльнувшись.  — Начинаешь обживаться на новом месте, Тошинори? Он пожимает плечами, задумчиво рассматривая полосатое великолепие чашки в своих руках.  — Это все юный Мидория, он порой весьма забывчив, так что… — говорит он, наконец, но она снова — в тысячный раз, — перебивает его ослепительной улыбкой.  — Я рада, что ты наконец-то решил осесть на одном месте. Дом — важное понятие для героя, Тошинори, но для человека — ещё важнее, — говорит она, пряча улыбку за чашкой. Если честно, он не совсем уверен, что знает, чем на это ответить, но, кажется, ответа и не требуется. Потом… Потом все выходит на новые уровни, и Тошинори наблюдает за этим с изумленным интересом. Мидория так нетороплив и осторожен, что это завораживает. Тошинори чувствует себя, как благоговеющая добыча в ловушке, в которую она зашла сама. У него были часы — шли по умолчанию на стене квартиры, раз в пару лет он менял в них батарейки, а их белый корпус сливался со стенами, такими же кремово-белыми, пахнущими стерильностью, мимикрирующими под его ритм жизни как нельзя лучше. Ему не нужны были иные часы — но у Мидории Изуку явно было свое мнение. У него вообще часто и на все своё мнение — что с этим делать, Тошинори, если честно, был без понятия.  — Я заметил, у вас нет будильника, — как бы между делом замечает Мидория — вытянувшийся, окрепший, на его руках намного меньше шрамов, да и голос его уже не звучит мальчишеским-детским. Супермаркет полон людей, но тусклый свет его ламп усыпляет, но Тошинори невозмутимо толкает тележку перед собой. Он бы, возможно, даже почувствовал досаду на их намечающийся ужин и невозможность по возвращению домой лечь спать, но Мидория только вернулся из долгого-долгого перелета и тоже не спал — жаждет поделиться подробностями задания лично и немедленно. Как будто Тошинори не наблюдал за ним через новости и не был постоянно на связи с геройским агентством, которому Мидория и помогал. Тошинори, возможно, мог бы рассказать даже больше чем сам Изуку об этой миссии, но вместо этого он просто идёт, слушая вполмысли рассказы Мидории и с удивлением подмечая, как тот за пару лет всего успел назубок запомнить, какие продукты ему нельзя, и какие вольности позволяет его диета. Трепетное благоговение в глазах ученика сменилось на спокойное обожание, и что делать с этим, Тошинори не знал. Вытолкнуть из-под своей опеки уже не получится — Мидория сам вылетел, точно певчая птица из клетки после зимовки, вот только… раз за разом вьюнок теперь возвращается с первыми заморозками. И необходимость в клетке отпадает вовсе. Все, что остаётся Тошинори — слушать те песни, которые захочет спеть эта дивная птичка.  — Зачем мне будильник, — машинально больше, даже не сосредоточившись на теме, отмахивается Тошинори. — Я сплю-то пару часов ночью, пару часов днём. Да и спешить мне больше некуда. В ЮЭЙ на кафедру почти не вызывают, а от иной работы меня избавила геройская пенсия. Мидория хмыкает, но подцепляет с полки, которую они проходят через пару минут, небольшую коробку. Кладёт в тележку. — А так могли бы отсыпаться вдоволь, Тошинори-сан. Все ещё надеюсь, что вы прислушаетесь к врачам — это же совсем не дело, столько сидеть за бумагами. Что делать с такими безаппеляционными маневрами, Тошинори не знал: по такому принципу в доме уже появились тысяча мелочей, — ну красиво же! — ковёр у его кровати, — Всемогущий, ну холодно же с утра, я же знаю,— а ещё нелепые подушки на диване, — у меня скоро спина отвалится с такими ночевками, Тошинори-сан, сжальтесь, — и заполонившая холодильник коллекция магнитиков. Их Мидория привозил из каждой своей поездки, что в другую префектуру, что в страну — они один за другим заполняли белое пространство холодильника, и служили больше напоминаниями о той или иной миссии преемника, нежели сувенирами. Во всех странах и городах, чья сувенирная продукция поселилась на дверце, Тошинори был, не раз и не два, но все равно почему-то глядя на них, вспоминал только о Мидории, который, только с самолета, заваливался к нему с очередным рассказом, готовый получить и похвалу, и наставления в виде подзатыльника и обеспокоенного «куда ты опять полез, безрассудный мальчишка». За ужином, когда кончаются рассказы, они смотрят отрывки из каких-то дорам, или рекламу, или телемагазин, и Изуку задумчиво рассматривает комнату-гостиную-столовую-кухню.  — Надо бы светильник какой-нибудь прикупить, у вас тут так темно, Тошинори-сан. Всемогущий впервые за годы находит момент и силы для вопроса. Отложив вилку вместе с тарелкой, он осторожно интересуется:  — Тебе не кажется, что тут… итак слишком светло, юный Мидория? — он задумчиво отпивает из нелепо-полосатой кружки пару глотков. Смотрит на неё. Речь идёт не только о светильнике. Мидория устало, но не менее ослепительно улыбается.  — Свет всегда можно выключить. Но возможность его включить должна быть. Всемогущий никогда ничего для себя не хотел. Но Яги Тошинори мечтает о том, чтобы Изуку сам остался в этой квартире насовсем. Мечтает и ненавидит себя за эту мечту. Особенно после того, как она сбывается.