Клетка: Полюбить тебя

Но что-то неладно, не так, не то, и рушится что-то в груди. Мне хочется в клетку, зашторить окно, и есть с самой теплой руки. Попытка провальна. С другого листа. Есть жертва, преступник, дом. Кусай мои губы, считая до ста. Я твой Стокгольмский синдром.

Джио Россо

      Тусклый белый больничный свет полностью залил маленькое помещение. Из старого крана капает вода, разбивается о дно умывальника и каждый раз издаёт жалкое «кап» напоследок. Монотонность. В конце концов, этот звук перестал раздражать Гунтитанона — долгое пребывание здесь, в этой небольшой двухкомнатной квартирке, заставило его привыкнуть ко всем минусам. Даже к тем, за которые ранее ему было нетрудно взяться и исправить положение. Но теперь его руки берегут, а когда тот один, то ему приказано вести себя хорошо и ничего не трогать, чтобы, не дай Боже, не пораниться, ведь он — самая настоящая драгоценность, парень, сделанный из фарфора и хрусталя, что при ударе рассыпется на миллион мелких осколков. Хрупкий. Ранимый. Прекрасный.       В который раз он стоит перед начисто протёртым зеркалом в ванной и разглядывает себя. Небрежные, уложенные как-нибудь, тёмно-русые волосы, небольшие круги под глазами — эти неидеальные детали добавляли ему эстетичности. Парень долго разглядывал своё отображение, изредка переводя взгляд куда-то в сторону. Самовлюблённый? Нет, он просто жертва. Жертва своих собственных чувств.       Бледное худощавое тело было покрыто красными, бордовыми отметинами, следами от укусов. На бёдрах красовались небольшие синяки. Ранее у него не было такого боевого раскраса, но со вчерашнего вечера всё изменилось — теперь это обязательное условие или даже потребность, ведь Сарават жаждет вновь почувствовать эту сладкую боль и стать единым с человеком, которому он пренадлежит.

***

      — Извращенец! Отвали от меня, — парень пытается вырваться из сильных лап своего противника, что прижимает его к кровати. Сарават никогда бы не подумал, что его новый знакомый — псих. А с виду был интеллигентным — представился настоящим ценителем живописи и поэзии, который не прочь культурно проводить вечера вместе за бокалом вина у костра под классическую музыку XVIII столетия. Ложь. Наглая ложь, оставленная в стенах музея. Кто же знал, что всё это было выдумано только для того, чтобы заманить птичку в клетку, чтобы Ват попался на крючок. Удар в живот отдаёт тупой болью, и русоволосый перестаёт брыкаться, немного съёживаясь и скуля. Это был первый и последний раз, когда Тайн его бил. Руки и ноги моментально были пристёгнуты к кровати. Теперь бедняге бежать уж точно некуда. Хотя… Появилась ли бы у него когда-нибудь возможность вырваться из этого тёмного сырого подвала, в который его притащили, воспользовавшись затуманенным алкоголем сознанием?       — Прости, — подушечки пальцев скользят по щеке жертвы и смахивают с неё выступившие из глаз слёзы. — Я больше не буду, — виновато произносит темноволосый и заботливо проводит ладонью по мягким волосам прикованного парня. Он в сознании, он всё слышит и видит, но бороться — худший вариант в данный момент.       — Зачем я тебе? — хрипло произносит свои последние слова на тот день Ват и кидает полный ненависти и презрения взгляд на тирана.       — Это не имеет значения, но знай — ты теперь пренадлежишь мне, — тихо шепчет Типакорн, и под этот убаюкивающий голос тяжёлые веки опускаются, и Вата быстро уносит в царство Морфея.       Таковым было первое воспоминание Саравата об этом месте. Но, к сожалению, это было только начало. Начало самого настоящего Ада.       — Кх-х-х… Перестань!!! Перестань! Прошу тебя! — орал во всю он. Он метался, трясся и готов был вот-вот сорваться, но его действия были скованы цепями, которые держали его на одном месте.       — Что если я не хочу? — с улыбкой на лице спросил рядом устроившийся Тайн. Нет, это была не улыбка. Это был безумный оскал. В глазах читалось дикое удовлетворение происходящим. Создавалось впечатление, что Типакорн — зритель, пришедший в кино, но он также принимает участие в написании сценария или, даже лучше сказать, безжалостно им руководит.       — Умоляю тебя! Не нужно!!! — голосит Гунтитанон, подаваясь вперёд и натягивая цепи, заставляя ремешки, которые плотно обхватывали его запястья и щиколотки, впиваться в нежную кожу. Но в ответ его мучитель включает третий режим — максимум, от чего коплекс вибраторов, закреплённых на теле Саравата, начал неистово вибрировать. Мольба о том, чтобы Тайн перестал издеваться, сменилась лишь криками. Не было смысла звать на помощь. «Никто не услышит тебя», — однажды предупредил его брюнет.

Кричать было бесполезно

      — Где я? — спросил проснувшийся уже не в подвале Ват у сидящего в кресле мучителя. Тот расслабленно листал какой-то глянцевый журнал о моде.       — Дома. У меня.       — А где моя одежда?       — Выкинул, — отрезал Типакорн ровным тоном, не отрываясь от современной литературы. В это время Ват заметил не только отсутствие вещей. От него приятно пахло и это было достаточно странно, ведь в душ его никто не водил последние четыре дня. Одна мысль о том, что помочь ему мог сидящий прямо напротив психопат вводила в шок и ужас.       — Ты ведь не… — начал было прикрывающийся тонким одеялом Ват.       — Да, я помыл тебя, пока ты спал.       — Но…       — А что? Ты стесняешься? — глаза тирана дьявольски сверкнули в полутьме. Сарават сглотнул и решил ничего не отвечать. Темноволосый кинул журнальчик на стеклянный столик, поднялся с кресла, грациозно прошёлся вокруг постели, на которой приподнялась его жертва, а затем, поставив одно колено кровать и оперевшись одной рукой в её спинку, а другой приподняв подбородок несчастного парня и приблизившись к его лицу максимально близко, очень тихо прошептал: «Ты стесняешься?»       Замерев в ужасе, Ват не мог и слово обронить. Он не мог понять — то ли угнетатель был в ярости, то ли слишком спокоен. Натура этого человека, как и любого психа, казалась ему весьма обманчивой: сейчас он улыбается, а через секунду воткнёт тебе вилку в ногу. Однако, Тайн не был убийцей или насильником — он ни разу не собирался заставлять свою жертву заниматься сексом с ним самим. Да, он использовал другие методы — вибраторы, страпоны, анальные пробки, но… Сам он и пальцем не коснулся. И более того, не было даже никаких поцелуев.       — Стесняешься же? — вновь задаёт он этот вопрос. Что ему даст ответ, каким бы он ни был? Никто не знал.       — Нет, — слабо, почти беззвучно, произносит Ват, будто это какая-то государственная тайна.       — Сарават, не ври мне, — давит тот на него, чтобы услышать «Да», в которое его жертва должна вложить весь свой страх от происходящего. — Скажи правду. Ты стесняешься меня?       — Немного.       Тайн встал с кровати и мягко улыбнулся, что удивило парня. Неужели ему не причинят боль за этот ответ?       — Это временно. Ты привыкнешь.       И это было правдой. Сарават привык.

***

      Рутина. Ожидание прихода хозяина, ужин, витамины, издевательства, сон. Когда Типакорн был на работе, Вату приходилось занимать себя чем-то. Хотя долгое время он не мог свободно разгуливать по квартире — цепь от ножки кровати до его щиколотки ограничивала расстояние, на которое парень мог отойти от койки, да и сзади у него часто болело от всех тех игрушек, которыми баловал его псих. Точнее, баловал, можно сказать, он только себя, а русоволосому доставались страдания. Во всяком случае, приходилось развлекать себя тем, к чему можно было подойти или, на крайний случай, до чего была возможность дотянуться. Такие жёсткие рамки постепенно сошли на нет — теперь Вату разрешалось без проблем передвигаться по помещению, но с условием, что тот не покалечит себя.       В один из вечеров перед приходом деспота, парню не повезло — он осел под полкой, о которую ударился, когда выпрямлялся, совсем забыв про её существование, и, к превеликому сожалению, совсем вскоре домой вернулся Тайн. Узрев такую печальную картину, он бросил свой чемодан у порога и моментально кинулся к оперевшемуся на стену с убитым видом Вату.       — Господи, что произошло? — он берёт его лицо в свои ладони. — Сарават, посмотри на меня, — голос мужчины дрожит, и готов был сорваться на истерический крик, но, благо, пострадавший был в сознании. Пушистые густые ресницы задрожали, и он приоткрыл глаза — над ним склонился самый жестокий в мире человек, но сейчас на его лице застыла гримаса ужаса, смешанная с настоящей обеспокоенностью, заботой и даже любовью.       — Всё нормально, — отнекивается Ват.       — Да где же нормально?! Хочешь сказать, что уселся тут, потому что устал?       На этот вопрос не было ответа.       Типакорн подхватил того на руки, поддерживая его под колени и под спину.       — Держись крепче, — это не было приказом, а лишь доброжелательной просьбой, и руки парня обвили шею мужчины. Тогда Сарават ещё не понимал, что этот глупый несчастный случай сделает их отношения особенными, покажет монстра с другой стороны — стороны, которая будет существовать только для него единственного в этих четырёх стенах.

***

      Умелые руки быстро нарезали овощи на деревянной досточке. Честно говоря, с первого взгляда можно было подумать, что Тайн — настоящий шеф-повар, ведь готовил он ловко и вкусно, но, по правде говоря, он просто был научен жить без женщины рядом и готовить для себя. Годы одиночества, тяжёлая работы, малое количество времени, отведённое на отдых, сделали из него такого талантливого и успешного человека, но и в то же время его чувства, эмоции и счастье испарились.

***

      — Господин Типакорн, — из-за двери выглядывает молоденькая девушка 25-и лет. — Могу я войти?       — Входи, Лизз, — не отрываясь от бумаг, безразлично произносит сидящий за своим столом мужчина.       — Спасибо, — она заходит и делает вай¹, но ему нет никакого дела до этого даже очень важного жеста. В её руках ещё какие-то бумаги и она неуверенно протягивает их Тайну.       — Что это? — он продолжал заниматься своими делами и даже не взглянул на то, что ему вручала сотрудница.       — Начальник попросил передать это вам. Сказал, чтобы вы рассмотрели это после того, как закончите разбираться с основной задачей, — совсем несмело улыбается Лизз.       — Спасибо. Оставь тут и можешь идти.       Но девушка продолжала топтаться на одном месте и держала документы в руках. Её лицо стало немного красным, а сама она поджимала губы.       — Что такое, Лизз? Почему ты всё ещё тут?       — Господин…       — Да? — наконец-то он поднял взгляд, но это заставило девушку ещё больше колебаться.       — Господин, я… Я хочу сказать… Что вы… Мне очень нравитесь.       В воздухе повисла звенящая тишина. У девушки были надежды, что после признания, она услышит что-то в роде «Да, ты мне тоже» или «Давай попробуем узнать друг друга получше», но…       — Это всё? — тишина и хрустальный замок из веры во взаимность с оглушительным треском разбились вдребезги.       — Господин…       — Ты свободна. Оставь документы.       — Тайн, ты чт…       — Ты обращаешься к старшему на «ты»? Кажется, мы не настолько близки.       — Ты хочешь уважения?! Ты бы сам его проявил для начала ко мне.       — Я же поблагодарил тебя и вежливо попросил покинуть мой кабинет.       — Да плевать мне на благодарность твою. Я призналась тебе.       — И что мне теперь?       — Мои чувства…       — Они только твои. А мне нужно работать, извини.       — Какой же ты ублюдок. Бесчувственная мразь. Как тебя мир носит? Тебя мама вообще любила в детстве?       — Пошла вон, — ровным тоном вымолвил мужчина. Лизз кинула бумаги на стол и вышла из кабинета громко хлопнув дверью.

***

      — Вам тоже нравится эта картина, Пи? — Типакорн обернулся на чужой голос. Перед ним стоял улыбчивый, излучающий позитив парень в нежно-розового цвета рубашке и светло-серых брюках. «Наверное, только университет закончил», — проскочило в голове у старшего.       — Да, — коротко ответил он.       — Говорят, художник написал свою кончину, потому как после этого он действительно был найден повешенным в подвале, где творил.       — Правда? Я не знал об этом, — задумчиво пробормотал тот, но затем озвучил неожиданное для них обоих предложение: — Не хотите поужинать?       — Поужинать? Извините, Пи, у меня совсем нет денег.       — Я угощаю.       — Пи, может, не стоит? — парень напротив еле держался, чтобы не опустить лицо в салат. По крайней мере, он осознавал, где находится и не позволял своему новому знакомому краснеть за него. Да и перед самим мужчиной он не имел ни малейшего желания позориться, ведь тот оказался первым, кто имел схожие вкусы в искусстве.       — Давай за знакомство.       — В пятый раз, Пи? — тихо, но с возмущением произнёс Сарават.       — В пятый раз, — улыбается мужчина. Впервые за долгое время у него получилось выразить свои эмоции. С парнем напротив было так легко, что Тайн совсем позабыл о своих проблемах, об ужасных слухах о нём. Он просто хотел побыть с ним подольше, а лучше навсегда, ведь он единственный, кто пробудил в нём заледеневшие когда-то давно ощущения.

***

      Сарават крепко обнял Тайна сзади и уткнулся лбом в его плечо. От неожиданности руки старшего замерли, а затем он отложил нож и оставил нарезку зелени.       — Малыш, что случилось? — мягко произносит он. Но Ват лишь пошатал головой в знак отрицания. На лице Типакорна появилась растерянность. Он не знал что ему делать, как себя вести, ведь никто ранее не обнимал его. Особенно было неожиданно получить объятия от жертвы, которая должна выжидать удобного момента, чтобы сбежать от него или убить его.       Мужчина неловко разворачивается лицом к парню, но не прерывает объятия, робко кладёт руки ему на поясницу и немного притягивает того к себе.       — Что за нежности? — ласково шепчет Тайн, поглаживая нерасчёсанные влажные волосы младшенького. Тот лишь тянется к лицу и губами мягко касается гладкой щеки. Карие, почти чёрные, глаза мужчины расширились от удивления. Сам же он на секунду перестал дышать и уставился на довольного своим поступком возлюбленного. Да, всё так и было: этот жестокий, бесчувственный и холодный человек был с самой первой встречи влюблён в младшего, но не нашёл ничего лучше, кроме как заточить его у себя дома. И он знал, что Сарават будет ненавидеть его всем своим сердцем и душой за сломанную жизнь, а если бы притронулся своими руками к нему, а не чем-то другим… Кто знает, что бы было тогда? Но… Теперь он его целует? Жертва тянется к собственному уничтожителю?       Темноволосый не знает причин. И не хочет знать. Он пользуется моментом, чтобы наконец-то показать свою любовь, и жадно впивается в губы младшего, подтягивая его к себе ближе, вплотную, совсем не оставляя между ними расстояния. Типакорн не отрывается от Саравата, даже когда им уже не хватает воздуха, наоборот — он углубляет. Затем он подхватывает Гунтитанона, заставляя того обвить его торс ногами, и, продолжая поцелуй, несёт в свою спальню.       Ват чувствует, как его тело опускают на мягкую постель, и Тайн наконец-то находит в себе силы оторваться от его губ. Они быстро избавляются от одежды на себе, что так сильно мешает выражению их чувств после длительного молчания, ненависти и кучи сомнений. Мужчина тянется к комоду, достаёт из него белый кожаный ошейник с небольшими шипами и подсаживается на постель к Вату, заставляя того развернуться к себе спиной. Младший слушается и позволяет экзотическому украшению быть надетым на себя. Губы Типакорна опускаются парню на правое плечо, продолжают целовать предплечье, запястья, тыльную сторону ладони, после чего он заставляет Саравата лечь на живот и приподнимает его бёдра. Русоволосый смотрит в сторону на единственный источник света — лампу на комоде, и ожидает действий от возлюбленного, который наклонился за чем-то. Парень вновь почувствовал на себе руки старшего — тот размазывал масло, приятный сладковатый запах которого моментально заполнил всю комнату и дурманил обоих парней. Между лопаток, по пояснице, по копчику, а потом и ниже… Тайн вводит палец в партнёра и слышит лёгкий стон. Он медленно двигает им, а вслед за этим вводит и второй. Вскоре ему надоедает это и он медленно, но полностью входит в Гунтитанона. Почувствовав власть над телом любимого человека, о которой он так давно мечтал, мужчина совсем потерял контроль над собой — он не дал нижнему привыкнуть к довольно-таки неприятным ощущениям и взял бешенный темп. Парень уткнулся лицом в подушку, но Тайн заставил его поднять голову, грубо оттянув того за ошейник, который неплотно обхватывал шею младшего.       — Я хочу слышать тебя, — шепчет на ухо Саравату актив, а затем переворачивает его на спину и вновь входит. С уст русоволосого срывается громкий стон, который ещё больше заводит Типакорна. Он склоняется к острым выпирающим ключицам Вата и покрывает их поцелуями, кусая нежную кожу, на которой сразу же остаются красные следы. Лёгкие толчки немного расслабляют пассива, но у него сносит крышу от происходящего. Не в силах держать себя в руках, он полностью отдаётся ласкам, которые дарит ему кареглазый, и только и успевает хватать ртом недостающий ему воздух. Горячий язык Тайна обводит ореол, и следом проходится по выпирающему от возбуждения соску. Он замечает, как Сарават извивается под ним от этих невинных нежностей, и решает довести дело до конца тем, с чего начинали, но перед этим он со всей любовью целует его и стирает с его щёк мокрые дорожки слёз.

***

      — Любимый, — в ванную комнату заходит темноволосый, мягко берёт стоящего перед зеркалом младшего и утыкается в его шею. — Пойдём, я приготовил тебе кое-что особенное.       — Для меня? — переспрашивает Гунтитанон.       — У меня нет других любимых, Сарават. Только ты. Мой единственный, — эти слова сладкие, словно мёд, заставляют парня улыбаться. Тайн поднимает руку русоволосого, на пальце которой блестит новенькое золотое колечко, а затем показывает точно такое же у себя.       — Когда ты успел? — неловкая улыбка появляется на лице пассива.       — Это не важно. Важно то, что мы вместе. А теперь пойдём, — он переплетает их пальцы и ведёт за собой.