graffiti

Было около полуночи, когда в окно спальни Осаму громко постучали. По звуку было похоже на красную птицу, которая иногда прилетала к ним на рассвете, стуча по своему отражению в окне. Этот звук всегда выводил Ацуму из себя, Осаму же относился к нему спокойнее. Он мог проспать что угодно. Но сейчас он не спал и ждал этого стука. Осаму сел и отбросил простыни в сторону. Он молча поднялся и достал кроссовки, которые несколько часов назад спрятал под кровать. – Саму? Что это было? Осаму замер и, медленно оглянувшись через плечо, заметил, как Ацуму приподнялся на локте, потирая глаза. – Ничего, – ответил он. – Ложись спать. – По звуку похоже на эту чертову птицу. Клянусь, если она будет прилетать по ночам, я... – он опустил руку и, сощурившись, оглядел темную комнату. Взгляд его сонных глаз стал колючим. – Снова сбегаешь? – Нет. Ацуму сел в кровати. – Какого черта, Саму? Отец поймает тебя и закопает на заднем дворе. – Он поймает меня только если ты выдашь меня, – ответил Осаму. Подойдя к окну, он распахнул его и высунул голову наружу. Темная тень виднелась возле кустов. Осаму махнул рукой и повернулся назад. – Сделаешь это? – Должен, – прошипел Ацуму. – Должен сделать это прямо сейчас. Ты это заслужил. – Ты просто завидуешь. – Завидую? – хмурый взгляд Ацуму стал убийственным. – Чему завидую? – Ты знаешь, чему, – Осаму натянул куртку и застегнул молнию. Она была черной, как и спортивные штаны, которые он надел раньше. Он натянул обувь и высунул одну ногу в окно. – Саму... – Я вернусь через пару часов, – сказал Осаму. Он нагнулся, просовывая голову и плечи в окно. – Ложись спать. – Надеюсь, тебя поймают, – ответил ему Ацуму, однако гораздо тише, чем он говорил до этого. – Вас обоих. Осаму показал ему средний палец и, высунувшись из окна полностью, неуклюже уперся коленом в узкий карниз, тянувшийся вдоль всего первого этажа их дома. Протянув руку, он закрыл окно и оставил щель, достаточно широкую для его пальцев – так ему будет легче вернуться. Он ухватился за нижний карниз и соскользнул, размахивая руками в воздухе всего секунду, прежде чем упасть. Он приземлился на корточки и, чтобы не потерять равновесие, одной рукой оперся о землю. В ушах зазвенело, и это было похоже на прилив адреналина, который он почувствовал, растворившись в тени кустов, где его ждал Суна. – Привет, – произнес Суна. Рядом с его кедами лежало несколько отброшенных им маленьких камешков. – Хей. Суна спрятал руки в карманы застегнутой на молнии куртки. Как и Осаму, он был одет во все черное. На плечах у него висел рюкзак, тоже черный. – Готов? Осаму кивнул, и они вдвоем покинули двор дома Мия, скользнув в тенистую аллею позади домов. Осаму годами играл там с Ацуму, но в темноте все было иначе – и довольно жутко. Суне, кажется, было все равно. Он жил в другом районе, с большими домами и такими же дворами. Быть может, он тоже играл в детстве на улице с соседскими ребятами, поскольку у него не было ни братьев, ни сестер. Они направлялись к городу, держась в тени, Суна задавал темп, а Осаму шагал рядом с ним. Они делали это уже не впервые, но Осаму все равно оглядывался через плечо раз в несколько минут, гадая, не заметил ли их кто-то. Его родители разозлились бы, узнай, что он сбегает из дома – разозлились и разочаровались бы. Он должен был быть хорошим близнецом, и с Ацуму в качестве конкурента это обычно не составляло труда. У него было предчувствие, что все изменится, если они узнают о Суне, о том, на какой риск он пошел, желая провести с ним больше времени. Они с Суной ходили в разные места этими ночами. Обычно в переулки, наполненные мусорными контейнерами и грудами мусора. Иногда – в заброшенные здания с заколоченными окнами и потрепанными объявлениями о выселении, приклеенными к дверям. Осаму не знал, куда они шли сегодня ночью, и потому вздрогнул, заметив, как Суна направился к многоэтажной парковке напротив престижного банка. Он думал, что они пройдут эту часть города и набредут на очередную заброшенную улицу, где их отсутствие – и то, что они оставили позади – останется незамеченным. Суна опередил его на несколько шагов. Он обернулся, поняв, что Осаму остановился. – Осаму? – Что мы здесь делаем? – приглушенным голосом спросил Осаму. Он огляделся по сторонам в поисках возможных свидетелей, но вокруг никого не было. – Все нормально, – ответил Суна. – Она пустует по ночам. Нас никто не увидит. Осаму колебался. Он представил, как сидит на тротуаре, освещенном синими фонарями, держа руки в наручниках за спиной и ожидая или поездки в один конец в местную тюрьму, или приезда за ним родителей. Он не знал, какой из этих кошмаров был хуже. – Но если нас увидят, мы не сможем больше сбегать по ночам, потому что будем сидеть взаперти до тридцати лет, – прошипел Осаму. Суна закатил глаза. – Когда ты так драматизируешь, то похож на Ацуму. – Как ты смеешь такое говорить? – покосился на него Осаму. Суна фыркнул и натянул на лицо капюшон, пряча усмешку. Он протянул руку в темном рукаве с торчащими из него бледными пальцами. – Доверься мне. Осаму вздохнул и взял Суну за руку. Они вдвоем скрылись в тени входа, нагибаясь и проскальзывая под оградительными желтыми лентами, и Суна потащил Осаму к лестнице. Его рука была теплой. Рука Осаму же была немного липкой, но Суну, похоже, это не волновало. Он держал ее, когда они проходили один этаж за другим, пока не дошли наконец до последнего. Весь этаж был бетонным. Вдали от слегка освещенного лестничного пролета было темно, но Суна был к этому готов. Он отпустил руку Осаму, и через несколько секунд тот вздрогнул от яркого света. – Прости, – сказал Суна, отводя луч от лица Осаму. Он направил его в пустоту парковки перед ними. Пол справа от них был скошенным и вел к нижнему этажу. Суна шагнул вперед по ровному полу. Осаму смотрел на белые полосы парковочных мест, пока они шли, а их шаги эхом отскакивали от стен и возвращались к ним. Примерно через сорок мест Суна остановился, но в темноте Осаму не мог сказать, какое расстояние было между ними и лестницей или дальней стеной. Существовали только они вдвоем – движущиеся вместе с ярким светом фонарика, но поглощенные темнотой. – Вот здесь, – сказал Суна. Он отошел назад, задев плечо Осаму своим, и направил луч фонарика на стену парковки из серого бетона. Осаму уставился на нее, а затем перевел взгляд на Суну, углы его лица казались резкими в странном свете. – Да ты, наверно, шутишь. – Не шучу, – Суна опустил фонарик, луч которого все еще освещал стену, и сбросил рюкзак с плеча. – Ты в курсе, что у нас будут серьезные проблемы из-за этого? – спросил Осаму. Они были совершенно одни, но ему все равно казалось, что следует говорить тише. – Это не просто какой-то переулок в тени. Люди придут сюда через несколько часов. Кому-то принадлежит это место. – Ага, – согласился Суна. Он опустился на одно колено и пошарил в рюкзаке. – Банку через улицу. – Не может... – Банку через улицу, – повторил Суна, – в котором мой отец работает менеджером. Осаму закрыл рот. Он должен был что-то сказать на это, озвучить хоть одну мысль из сотни пронесшихся у него в голове, но промолчал. Послышалось знакомое клацанье шариков в баллончике с краской, который Суна достал из рюкзака. – Нас не поймают, а если мы все-таки попадемся, больших проблем у нас не будет. Отец поорет на меня какое-то время и забудет через две недели. У него есть дела поважнее. – Зачем вообще рисковать? – выдохнул Осаму. Суна поднялся на ноги, лениво встряхивая баллончик. Он положил фонарик на край рюкзака, чтобы было лучше видно, и отступил назад, осматривая стену. – Вижу концепцию, – сказал он, кривя губы. – И мне нужно пространство. Пространства вокруг было предостаточно. Парковка казалась бесконечной. Осаму посмотрел в ту сторону, откуда они пришли, и свет на лестнице превратился в расплывчатую точку вдалеке. Клацающий звук стих. Осаму понял, что Суна смотрит на него. – Тебе не обязательно оставаться, – сказал Суна. Он произнес это тихо, как если бы они разговаривали наедине в раздевалке, между занятиями, или когда шли домой из школы. – Все в порядке. Осаму опустился на землю рядом с фонариком, шаркнув обувью по бетону и скрестив ноги. Откинув капюшон и глубоко вдохнув, он ответил: – Я остаюсь. Суна улыбнулся. Всегда, когда Суна улыбался, что-то происходило. Улыбка преображала его лицо, сглаживая углы и делая глаза ярче. Из-за нее Осаму чувствовал, словно у него живот выворачивается наизнанку, а к груди, ушам и щекам приливает тепло. Суна повернулся к стене, а Осаму коснулся своего лица. Он надеялся, что в темноте Суна не заметил, как сильно он покраснел. Суна осматривал стену, слегка склонив голову в сторону и продолжая трясти баллончиком. Он снял с него крышку, бросил ее на рюкзак и на несколько секунд замер, держа палец на пластиковом распылителе. Он натянул бандану, свободно повязанную вокруг шеи, и поправил ее на переносице, закрывая нижнюю половину лица. Суна поднял руку и нарисовал на бетоне длинную и изогнутую, похожую на шрам, линию. Краска была черной как тень, черной как безлунная ночь. Вскоре к ней присоединилась еще одна линия, а затем еще одна. Осаму не знал, что именно рисует Суна, и он не спрашивал. Это было своеобразное развлечение – пытаться угадать рисунок, когда на стене появлялись новые линии – разрастаясь или перекрывая старые. И это было весело. Всегда весело, несмотря на нервное напряжение, которое ощущал Осаму в ожидании, что их вот-вот поймают. Осаму думал, что, возможно, именно поэтому ему так весело. Кроме того, причина была в Суне – хотя Осаму и нравилось наблюдать за ним в любое время, сейчас в этом было что-то особенное. Что-то личное, тайна, которую хранят они вдвоем, нечто, что не могло принадлежать кому-то еще. Суна рисовал так же увлеченно, как играл в волейбол: четко, сосредоточенно и с очевидным мастерством. Запах краски был сильнее, чем обычно, не было свежего воздуха, в котором он мог бы раствориться. Не будь парковка такой огромной, Осаму, наверно, был бы уже под кайфом от аэрозольных испарений. Он решил, что такой исход все еще возможен, поскольку Суна истратил почти весь баллончик, не собираясь останавливаться. Краска на стене начала обретать форму. У Осаму было смутное представление о том, что там могло быть нарисовано, но было слишком рано, чтобы знать наверняка. Суна повернулся и вытер лоб рукавом. Отбросив баллончик с краской, он полез в рюкзак за другим. Колпачок на нем был красным. – Хорошо выглядит, – сказал Осаму, когда Суна начал трясти новый баллончик. Хотя губы Суны и были скрыты, Осаму знал, что тот улыбается. – Я только начал. Они пробыли здесь долгое время. Возможно, несколько часов. Осаму не знал, но это было неважно. Казалось, словно время вовсе не существует, не сейчас, только не так. Он сидел на бетоне, наблюдая за тем, как творит Суна, и больше ни о чем не думал. Несколько раз ему казалось, что Суна уже закончил рисунок. Он останавливался и делал шаг назад, оценивая проделанную работу, и Осаму не мог представить, как еще можно ее улучшить. Но Суна доставал другие баллончики, добавляя новые линии и делая стену еще красивее. Наконец, Суна отбросил баллончик в сторону, ощущая чувство завершенности. Он сделал еще больше шагов назад и отошел подальше от света от фонарика, пока не растворился в тени. Он молчал так долго, что Осаму почти поверил, что остался один. – Как тебе? – спустя какое-то время послышался голос Суны где-то вблизи. – Идеально, – без колебаний ответил Осаму. – Не идеально, – возразил Суна. Он вышел из тени и сел рядом с Осаму; их колени соприкоснулись. Он наклонил голову в сторону стены и пояснил. – Думаю, неплохо. Может, лучшее, из того что я рисовал. Но не идеально. Осаму оторвал взгляд от стены и посмотрел на Суну. На лбу у него выступил пот, и он стянул бандану на шею. Она оставила линию поперек его переносицы и на щеках. Суна тоже был идеальным, но, как предполагал Осаму, он оспорит и это утверждение. Суна резко распахнул рюкзак, и луч сдвинутого с места фонарика дрогнул. Он достал две банки с газировкой и передал одну Осаму. Наверно, они были холодными, когда он положил их сюда, но сейчас банки были скользкими и слегка теплыми. Осаму было все равно. Он открыл банку и медленно сделал большой глоток. Иногда они вместе пили пиво, когда Осаму думал, что ему удастся незаметно выкрасть бутылку из отцовского тайника. Однажды Суна где-то достал пару сигарет, и они, выкурив их, поперхнулись дымом и смехом. Но большую часть времени они сидели бок о бок и пили газировку, наблюдая за тем, как высыхает работа Суны. Они всегда выглядели впечатляюще, но Суна был прав. Это граффити было лучшим из тех, что он делал. На стене была изображена пара лис: одна – рыже-алая, словно закат солнца, другая – темно-серая, напоминавшая облачную ночь. Все детали были прорисованы насыщенными цветами, казалось, что лисы могут спрыгнуть со стены и умчаться прочь. Фон представлял собой россыпь цветов, которые выглядели так, словно это статистические помехи. – Это граффити – мое любимое, – сказал Осаму, чувствуя приторный сладкий вкус газировки на языке. – Правда отлично получилось, Рин. Суна улыбнулся, едва заметно, но улыбка все равно ярко осветила его лицо. – Спасибо, – он отставил газировку в сторону и снова встал на ноги. – Нужно только подписать. Он поднял откатившийся баллончик с красной краской и подошел к стене. Распылив краску на кончики пальцев, он присел и что-то нарисовал ими в нижнем углу, рядом с пушистым черным хвостом. Он отошел, показывая рисунок улыбающейся рыжей лисы – детская зарисовка по сравнению с произведением искусства, которое возвышалось над ней. Суна отбросил банку и присел возле Осаму. – Однажды там будет мое имя. – И однажды тебя арестуют за вандализм, – добавил Осаму, только наполовину шутя. Суна бросил на него быстрый взгляд и, протянув руку, провел пальцами по щеке Осаму. Тот отпрянул, однако Суна успел оставить там мокрую полосу, которая, наверно, была такой же алой, как и его пальцы. Увидев его напускную строгость, Суна в ответ только рассмеялся, и Осаму снова почувствовал тепло. Суна потянулся к нему, в этот раз чистой рукой, и Осаму не отстранился. Пальцы Суны касались его подбородка так легко, что это было больше похоже на щекотку. – Красный цвет идет тебе, Осаму. Осаму отставил полупустую банку в сторону, не отводя глаз от Суны. Придвинувшись к нему, он одной рукой уперся в шершавый бетон, а другой коснулся тыльной стороны ладони Суны. Он снова одарил его той же улыбкой: изогнутые губы и сияющие глаза вызывали неумолимое давление в груди Осаму. Суна наклонился к нему, не решаясь продолжить. Кроме краски, газировки и иногда пива, они много раз делали и это. В первый раз Осаму забыл, как дышать. Сейчас он едва помнил, как Суна сократил дистанцию между ними и нашел его рот – их губы двигались вместе, медленно, осторожно и неуверенно. Осаму коснулся рукой подбородка Суны, прижимая большой палец к его скуле. Волосы Суны упали на костяшки пальцев Осаму. Прервав поцелуй, они не отстранились друг от друга. Они сидели в том же положении, с полуоткрытыми глазами, время от времени соприкасаясь губами, когда один из них шевелился. – Спасибо, что пришел сюда вместе со мной, – выдохнул Суна в губы Осаму. – Даже если ты не хотел. – Я хотел, – Осаму пошевелил большим пальцем, медленно проводя им взад-вперед по скуле Суны, просто чтобы почувствовать гладкость его кожи. – Всегда хочу. Суна едва заметно улыбнулся и снова прижался к губам Осаму. Он отстранился и, оперевшись руками о пол, откинулся назад и в очередной раз взглянул на стену. Осаму сделал то же самое, но не отвел взгляд от Суны. Он тоже был произведением искусства. – Пора идти, – сказал Суна, ногой подталкивая баллончик с краской. – Я провозился с ним дольше, чем планировал. Осаму все еще не знал, который час. Ему было плевать. – Я помогу тебе прибрать здесь. Они подобрали пустые баллончики и закинули их в рюкзак Суны. Он повесил его на одно плечо и поднял с пола фонарик, бросив последний взгляд на танцующих на стене парковки лис. Осаму не думал, что граффити останется на стене надолго. Кто-нибудь скоро закрасит его, возможно даже завтра. Это было просто ужасно. Оно заслуживало оставаться на стене неделями, месяцами, годами. Ему хотелось, чтобы Суна хотя бы сфотографировал граффити, но тот постоянно отказывался. Он всегда говорил, что ему следует оставаться временным. По этой причине он занимался именно граффити, а не рисовал картины, которые мог бы сохранить. Настоящая красота не длится долго. Она всегда тускнеет, всегда исчезает. Осаму не верил в это. Суна был красивым, и его красота никогда не исчезнет. Суна направился к лестнице, луч фонаря прыгал перед ними и освещал им путь. Когда они вышли на улицу, было еще темно, однако Осаму не был уверен, что это продлится долго. Эта темнота была иной, не такой как раньше, была больше похожа на исчезающий дым, нежели на бархатную мантию. Они пошли обратно через город, и когда нырнули в тень ближайшего магазина, Осаму потянулся к руке Суны. Их пальцы переплелись, и они прошли так всю дорогу до дома. Осаму думал, смогут ли они когда-нибудь вот так держаться за руки в светлое время суток, когда они не будут красться, когда он не будет бояться, что их кто-то увидит. Они подошли к району, где жил Осаму, и когда он повернулся, чтобы направиться к своему дому, Суна сжал его руку и притянул его назад. Пальцы вцепились в край капюшона Осаму, заставляя его повернуться к нему лицом. Этот поцелуй был несколько острее, чем тот, что на парковке. Не было ни колебания, ни неуверенности. Суна пылко целовал его, и Осаму так же отвечал на поцелуй. Когда они отстранились друг от друга, Осаму почувствовал пульсацию в губах, его лицо пылало, и ему хотелось вернуться в свою комнату вместе с Суной и целовать его и там. – Увидимся через пару часов, на тренировке, – произнес Суна. Он облизал губы, кончиком пальца касаясь щеки Осаму, и сделал шаг назад. – Тебе бы умыться. Ацуму подумает, что ты убил кого-то. Осаму успел уже забыть об алой краске. Слегка задыхаясь, он рассмеялся. – Ага. Я смою ее. – Осаму? – Да? Суна хотел что-то сказать, но колебался. Это не было на него похоже. Суна редко сомневался в чем-то. Он нахмурился и, отведя взгляд, заговорил: – Если захочешь пойти на следующей неделе... Это был не совсем вопрос, но Осаму все равно ответил: – Ага. В любое время, когда захочешь. Суна поцеловал его опять, но в этот раз только быстро прикоснувшись губами к щеке Осаму. – Пока, Осаму. – Пока, Рин. Они разошлись в разные стороны. Осаму забрел в тень кустов и наблюдал оттуда за Суной, пока тот не скрылся из виду. Он прикоснулся к своему лицу – к той стороне, где Суна поцеловал его, а не к той, где была краска, – и неуклюже вскарабкался по стене дома, пока не оказался под навесом. Он приоткрыл окно, проскользнул внутрь, бесшумно прикрыл его за собой и вгляделся в темноту. Ацуму лежал в постели с закрытыми глазами и открытым ртом, ничего не слыша и не видя вокруг. Осаму сбросил обувь, сунул ее обратно под кровать, повесил куртку на спинку стула и забрался под одеяло. Он поскреб высохшую краску на лице, но не пошел смывать ее. Он хотел увидеть ее, проснувшись утром, и вспомнить ночь, проведенную с Суной. Он успеет увернуться от Ацуму, а потом примет душ. Это не так уж и сложно: Осаму годами старательно избегал своего брата. Он не смотрел на часы, но знал, что сейчас, скорее всего, около пяти утра. Скоро нужно было вставать, и весь день ему придется бороться с сонливостью. Он закрыл глаза, намереваясь поспать хотя бы несколько минут, прежде чем будильник и скулеж Ацуму снова разбудят его. Засыпая, он думал о Суне, раскрашенных лисах и сладких поцелуях с привкусом газировки, и ему хотелось, чтобы каждая ночь была такой же, как сегодня.