Нежное, ранимое существо

      Питер никогда не хотел остепениться.       Это было твердое, обдуманное решение, основанное на своих предпочтениях и беспрекословных принципах. Чего, разумеется, никак не понимала и не принимала ни стая, ни даже его семья. И сколько бы раз он ни говорил, что, нет, он не собирается высматривать себе тихую услужливую омегу и, да, он готов прожить всю жизнь в тоскливом гордом одиночестве, утонув в своем непомерном тщеславии и нескончаемой исследовательской деятельности, ему не верили. Сначала родители, а потом Талия с Робертом, и каждый, казалось бы, находил всё новый, еще более прямолинейный способ заставить его задуматься об этом.       Подсунутые брошюрки о ценностях семьи; книжки о семейном счастье, оставленные на кухонном столе ровно перед его традиционным чаепитием на рассвете; бесконечные приглашения на специальные званные ужины, где можно познакомиться со своей будущей парой, так невзначай пришедшие к нему на почту именно в его выходные дни.       Это была лишь самая малость очень явных и весьма грубых вмешательств в его личную жизнь. Причем никакие разумные доводы и продуманные аргументы его семья не признавала. Не имело значения, что он не хочет ни за кем ухаживать – а Питер не представляет, как он может не ухаживать за своей парой – и что у него может просто не хватать сейчас времени заботиться о ней. А когда – это именно «когда», а не «если» – его омега захочет детей, как он будет в состоянии отказать робкому, мягкому существу в чем-то столь очень деликатном?       Так что, естественно, он продолжал упрямиться, отворачиваться от подкинутых бумажек и безжалостно кидать в спам все навязчивые сообщения, не касавшиеся его работы. Он не собирался обрекать свою омегу – свою гипотетическую омегу – на одинокую жизнь с холодным отчужденным мужем.       Теперь Питер только уверился в том, что тогда он принял правильное решение.       Вот как он смог бы сидеть сейчас возле возмужавшего, замкнувшегося Дерека и не думать, почему выжил именно он? Будь у него до пожара омега, сладкое и тихое существо, как бы он смог помочь ему выжить? Он слетел с катушек, вырезая людей собственными когтями из-за мести за свою стаю, что бы он сделал, если бы в пожаре погибли его собственные дети? Или кого он должен был бы спасти – Кору, язвительную одиннадцатилетнюю племянницу, странным образом жутко похожую на него самого, или свою пару, без которой волк, необузданное, отчаянное существо, отказывается вдыхать чистый воздух?       Жизнь после его собственного судного дня была бы в десятки раз сложнее, если бы тогда он прогнулся под чужие взгляды и мнения.

***

      Питер не хотел остепеняться. Ровно до одного определённого момента.       Глядя на это нескладное, неуклюжее существо, бесстрашно орущее сейчас на его племянника, который является не только альфой, но и вожаком стаи, Питер неожиданно вспоминает как раз те самые глупые книжки о семейном счастье, которые он из любопытства тогда всё-таки прочел.       Он всё еще не ощущает желания пометить тонкую фарфоровую шею или окунуться в громкий мир пеленок и ползунков с хрупкой ладошкой в своей руке. Однако ему неожиданно хочется схватить эти длинные спотыкающиеся конечности и завернуть их в одеяло, чтобы они перестали так дрожать и биться о каждый неровный угол.       Стайлза сложно назвать робким, не с его нахальным характером и языком без костей. Одного только любопытства, граничащего с маниакальным страхом чего-то не знать, хватает, чтобы выбить из людей все мысли о покорной и послушной паре.       И мягким высокого худосочного паренька не назовешь. Слишком уж прытко тот влезает в каждую проходящую мимо опасность и чересчур часто спорит с любым взрослым только потому, что может. И хочет.       Стайлз приходит туда, куда он жаждет попасть, и тогда, когда ему на то взбредет в голову. Мальчик с проворством хитромудрой лисы выворачивает любые слова наизнанку, тем самым ловко избегая запреты и наказания за их нарушения. Влезает в чужие проблемы по свой удивительно чуткий на это нос, решает их с таким размахом, что об этом обязательно узнает, как минимум полгорода, а потом весьма шумно и правдиво заявляет, что без него бы никто не справился.       Именно поэтому не многие видят, что в мальчике скрывается нежное, ранимое существо.       Стайлз всё еще не представился, и, как все непредставленные, подросток словно не ощущает правильно свое тело, отчего и дергается часто, спотыкается и нервничает больше остальных. Именно поэтому ходит за другими и пытается изучить то, что чувствует и что ему особенно нравится, с каким-то нездоровым бурным интересом. А со стороны сам кажется крайне необычным. Чудаковатым таким.       Но Питер видит.       Видит и хочет забрать себе.       Сидя в своем старом, отремонтированном кресле, в котором он когда-то слушал все эти сказки о большой любви, а потом с таким же якобы шелковым улыбающимся выражением лица равнодушно и упорно продолжал говорить семье неоспоримое «нет», он не может перестать думать о том, что, вообще-то, в его квартире есть дополнительная комната. И полы с подогревом для всегда таких ледяных ступней ребенка, не носящего правильную зимнюю одежду в снегопад. И целые полки, отданные под экзотические комиксы и виниловые пластинки с диковинной музыкой, заставляющее его волка жалобно выть, но, судя по доносившемуся шуму из чужих неоново-розовых наушников, мальчику отчего-то нравится именно она.       Не может перестать думать о том, что вчера он до полуночи учился готовить ужасно приторный горячий шоколад с карамелью и дурацкие вафли из зеленого теста с шоколадной крошкой, просто потому что кое-кто, абсолютно точно не скромный и молчаливый, жаловался об этом больше часа на предыдущем стайном собрании.       Питер вспоминает, как часто он одергивал своего волка, что рвался уткнуться носом в урчащий живот покрасневшего запыхавшегося существа, или как постоянно теперь ему необходимо коснуться обветренной бледной кожи. Вспоминает и мирно улыбается.       – Чего это ты вдруг ухмыляешься, Безумный Волчара, – бормочет кое-кто ворчливый и уставший, плюхаясь к нему на колени. Это не ново, но он каждый раз взволнованно выдыхает, вцепляясь пальцами в подлокотники. – Лучше бы принес мне чего-нибудь вкусненького.       Питер делает аккуратный незаметный вдох и тут же утопает в только рождающемся, слабом цитрусовом аромате.       – Я приготовил для тебя ужин вчера, Мотылек. Феттучине «Альфредо» с курицей и грибами, – так же тихо отвечает альфа, наклоняя голову в сторону. Картина перед глазами полна нервного сияния, грохочущего сердца и очень мягкой улыбки. Невозможно отвести взгляд. – Ты вчера так и не пришел.       – У меня были дела, – врет и тут же отворачивается, оставляя на показ красную горящую щеку.       Питер хмыкает в согласии, но ложь никак не комментирует. Он борется сейчас с неодолимым желанием пометить своим запахом ёрзающее, пыхтящее существо на своих коленях, а потом прижать макушку с непослушным воробьиным гнездом к своей открытой шее в очень первобытном зверином инстинкте.       – Хорошо, – в итоге он соглашается лишь осторожно положить свою ладонь на чужое бедро. Это интимное, очень ласковое касание, никогда до этого не проскальзывающее между ними, в одно мгновение успокаивает жадного волка внутри, но заставляет замереть их двоих.       – Тогда приходи сегодня, Мотылек, – шепчет волк свое традиционное приглашение, осознавая, что с первого тогда шуточного предложения прошел почти месяц. В тот раз, сразу после отъезда оказавшихся довольно дружелюбными ведьм, когда замерзшее ноющее существо заявило о своем голоде, Питер не смог сдержать порыва позаботиться о мальчике и тут же пригласил того к себе. Стайлз отказался. Как и каждый раз после этого. – Я собираюсь готовить домашние гамбургеры. Ты можешь сам выбрать начинку.       – Мне нравятся гамбургеры, – обернувшись обратно к нему выдыхает подросток неосознанно, а потом вновь смущается и вновь стесняется поднять взгляд. – Только не люблю маринованные огурцы в них.       Питер почти говорит, что знает, но успевает вовремя остановиться, не желая напугать своими, как говорит племянник, «жуткими психопатическими наклонностями».       – А на десерт есть мятное и клубничное мороженое, – продолжает уговаривать он, хотя даже не надеется услышать согласие. Он наслаждается их частным диалогом, который бывает довольно редко, лишь когда оба из них опускают проросшие стены и защитные маски, а обычно назойливая стая то ли вдруг забывает про них, то ли, наоборот, целенаправленно оставляет наедине.       – Мне нравится мороженое. Особенно мятное, – делится Стайлз, поднимая руки к нему на грудь. Осторожное касание обжигает, опаляя всё тело неизвестным пышущим жаром, и оба они вновь на мгновение теряются в этом ощущении. – Моя мама любила его, очень, и я всё детство только и ел такое мороженое. Мятное с шоколадной крошкой. Я вообще шоколад во всё клал. А папа меня втихаря кормил клубничным, когда брал на утренние прогулки, – парень останавливается, теребя ворот чужой футболки. И Питер, наблюдательный, внимательный Питер, удивляется, как никто другой не видит сейчас славную омежку в ком-то таком забавно взволнованном даже чем-то совсем крошечным. – Но мне кажется, что мама знала.       А потом поднимает взгляд и смотрит так серьезно, будто верит, что Питер уже знал ответ, и решил просто проверить, что мужчина помнит. И Питер помнит. Он помнит всё, что цитрусовый мальчик с солнечными поцелуйчиками на своей хрустальной коже случайно роняет на стайных встречах или по телефону с отцом, но в зоне слышимости оборотней.       – Мы можем потом посмотреть фильм, – пробует последнее. На чистом тяжелом упрямстве, очень схожим с тем, что бурлило в нем на этом самом же месте почти восемь лет назад.       – Н-нет, – снова врет глупое пугливое существо с красными щеками и широко распахнутыми глазами цвета жженного сахара и вскакивает с его коленей, – я занят сегодня.       Это сразу же разрушает их аккуратный искристый пузырь, обратно впуская в мир шумную группу волков-подростков и нахмуренные в недовольстве брови вожака стаи. Питер всё это игнорирует, запоминая то, какой до совершенства изящной походкой уходит от него в эту минуту грациозная, горделивая омежка, пускай всё еще спрятанная в ломком высоком голосе и немного стремительных, неуверенных взмахах рук.       – Не играйся с ним, Питер, – так, чтобы услышал только он.       – Не буду, – обещает он, отмахиваясь от вдруг забеспокоившегося племянника.       – Тогда прекрати прятать запах, – фыркает вожак стаи, но тут же без промедления отступает, открывая обзор на улыбающееся порозовевшее создание.       Никто кроме него не замечает, как «ожидаемая бета» неосознанно потирает круги на спине чем-то расстроенной Коры, а потом за секунду подскакивает, чтобы в итоге налить волчице теплое молоко с медом перед сном.       Питер заворожен.

***

      – Сегодня будет конфи из кролика со специями, – вместо приветствия произносит Питер споткнувшемуся аккурат на его колени тяжело дышащему мальчику. Правда, умалчивает, что кролика поймал он сам, в обличие волка, специально как подношение своей паре. Очень архаично и нелепо. Более чем самонадеянно.       – И тебе привет, Питер, – шутливо фыркает Стайлз, громко выдыхает и расслабляется, доверчиво опуская голову к нему на плечо. – Мой день прошел замечательно, а твой?       – Я даже угощу тебя домашним индийским барфи с кокосом и молоком, – уговаривает, боясь сделать неровный вдох и утонуть в таком необходимом вдруг апельсиново-лимонным аромате Рождества и нового начала.       – Очевидно в хлопотах по кухне, – вновь фыркает мягкий, измученный мальчик и утыкается носом в его шею.       Они оба замирают. Холодные мурашки сбегаются от всего тела к крохотной точке беспрецедентного соприкосновения двух тел.       Питер, всё еще альфа, всё еще защитник и страж, непроизвольно расслабляется, и его рука тянется к спутанным, пушистым волосам, а нос утыкается в самую макушку. И в одно мгновение легкие полны морозной стужей, веселыми огоньками гирлянд и детским лепетанием перед камином.       Он выпускает свой собственный запах, окружая мальчика ограждающим ароматом взрослого альфы. Сосна, ягоды можжевельника и сандал.       Ему чудится тихое «глупый волк», прошептанное прямо в его кожу, но затем это бессмертное волшебное существо на его коленях оставляет сладкий короткий поцелуй возле его кадыка, и все слова покидают его разум.       – Тебе нравятся кексы с изюмом? – спрашивает самое красивое, изумительное существо у него. А Питер едва сдерживает внутреннее рычание, поэтому мотает головой и сжимает зубы, не желая выпустить голодного, скучающего по теплу волка наружу. – А что тебе тогда нравится?       Спрашивает и смотрит своими огромными глазами цвета корицы и горького шоколада.       «Ты», – так же глазами отвечает Питер.       Стайлз опускает голову, потом тут же поднимает обратно и практически спрыгивает с его колен, чуть не упав при этом на пол.       – Мне на-... надо на кухню, – запинается мальчик, непривычно заламывая перед ним руки и отводя взгляд в сторону. – Я хотел испечь кексы. С изюмом.       И вприпрыжку, ударившись о столик и выбив журналы из аккуратной стопки, вылетает из гостиной, оставляя за собой лишь тонкие омежьи нотки, укрытые плотным облаком защитного хвойного звучания.       «Крайне более чем самонадеянно», – звучит в его голове чужим звонким голосом.       – Я рассказала ему, – появляется рядом вдруг хмурая Кора, а Питер наконец выныривает из океана дурацкого наваждения. – О том, что ты не хотел раньше создавать свою семью и продолжал ругаться с мамой, а однажды просто взял вещи и ушел. Проплакала полночи. Думала, что никогда тебя не увижу после этого.       – Нет. Я бы не бросил стаю, – честно и очень уязвимо. Всё еще в облаке приятных холодных мурашек на шее и призрачного веса на коленях.       Не то чтобы это было неправдой.       – Да, – соглашается Кора, бросая на него благодарный взгляд. – Ты вернулся тогда. Ты всегда возвращался.       А затем шепотом добавляет:       – Только ты мне никогда этого не говорил.       Он робкие слова ссутулившейся волчицы не пропускает, но и не отвечает, вместо этого притягивая девушку в непривычном объятии, всё еще не спуская взгляда с уже полного энергией тараторящего и подпрыгивающего существа на кухне. Никто, кроме него, не отмечает слаженность отработанных годами движений и ощущение принадлежности, сквозившее в каждой угловатой, едва подрагивающей улыбке.       Питер очарован.

***

      Когда на следующей неделе, дикое, необузданное существо с непроизносимым именем не появляется сразу на стайной встрече, все беспокоятся. А потом удивляются, стоит узнать причину его неявки.       Течка.       Питер, наверное, является единственным, кто просто мягко склоняет голову в немом уважении перед самым прекрасным и необъяснимым и лишь слегка посмеивается, когда племянник ворчит о его таинственном молчании и тяге к манипулированию всеми вокруг. Только он не манипулирует. Наслаждается событиями, о которых только он знает заранее, да. И потешается недальновидностью даже тех, кто имеет улучшенные слух и зрение, да. Но никак не манипулированием.       Нет.       Нет времени играть в кукловода или строить планы по захвату власти, когда занят кем-то особенным.       А Питер занят. Самым особенным из них.       Поэтому, когда ураган с долгим шлейфом яркого бергамота, сочного апельсина и совсем чуточку горького миндаля врывается в стайный домик, Питер зачарованно застывает, боясь утонуть в греховном аромате и вновь проснувшемся желании вернуться домой не одному.       А Стайлз всё еще громкий, когда с грохотом распахивает дверь и прямо с порога приветствует всю стаю. Всё еще нахальный, когда тычет своей оценкой буквально в нос расстроенной Коре, и всё еще нелепо бесстрашный, когда бросается на Дерека, вымаливая у того сходить проверить заповедник на наличие чего-нибудь опасного и незаконного.       Только теперь он ходит так, будто сама земля молила его пройтись своими длинными, всё еще иногда спотыкающимися конечностями по ней. Парит. Ведет носом и открыто принюхивается к ароматам. И уворачивается от углов с необузданной раннее силой и стремительностью. Будто теперь видит то, что хочет и напролом идет к этому, только уже без сомнений и надуманных страхов. Будто каждая клеточка переродившегося старого тела теперь непривычно синхронизована с другими.       Будто когда-то закомплексованное, приглушенное самим собой существо сейчас уверено в себе и своем теле, и половина от сотен проблем и тысяч вопросов испарилось в ночь, когда мальчик представился. И представился именно омегой.       – Привет, – Стайлз не бросается по обыкновению к нему на колени, вместо этого стеснительно замирая напротив. Тогда, в первый раз, когда мальчик шлепнулся на него, всё произошло из-за череды вздорных случайностей и неповоротливых острых коленок, сбившихся в одну кучу. А потом, в следующий раз, Питер лишь развел руки, и омежка сам, покраснев почти до цвета свеклы, упал на его колени, как-то очень неискусно сложившись в угловатый, ломкий комочек.       – Добрый вечер, Мотылек, – соглашается Питер, скрывая за ласковым тоном внутренние колебания. Именно поэтому он бросает сырое и слишком броское для их обычного тихого разговора:       – Приходи сегодня ко мне.       Стайлз неловко дергается, но не отказывается сразу и не бежит подальше от него.       – На ужин будет тако с креветками. И я хотел попробовать приготовить домашний холодный напиток из лимона, лайма и мяты, – нерешительно улыбаясь. – Хотя я обычно люблю только теплые.       После последнего его предложения мальчик с глазами жженного сахара и летним ароматом счастья загорается.       – Какие, например?       – Какао, – просто отвечает, но заметив выжидательный взгляд неожиданно для себя продолжает, – может, горячий шоколад холодным вечером или же глинтвейн на Рождество, – Питер на самом деле давно не делал ничего из этого, боясь согреться в том самом тоскливом гордом одиночестве, когда никого рядом не было. – Я не готовлю ничего из этого сейчас.       – Да, – понимающе кивает Стайлз, и всё сияние исчезает из тонких черт улыбчивого подростка. – Нет. Я сегодня опять не смогу. Но может, в следующий раз?       Питер не дает догорающей надежде потухнуть.       – Конечно, Мотылек. Я приготовлю тогда для тебя что-нибудь особенное.       Милое, вновь лучистое существо также мило, лучисто улыбается и, кивнув, исчезает.       – Ему не нужны отношения, – невнятно бормочет материализовавшийся рядом Скотт. Всё еще не определившийся волчонок медленно покачивается рядом, но по решительно сжатым кулакам и прямой спине Питер догадывается, что стаю скоро ждет пополнение в ряде альф.       – Да? – подталкивает.       – Да, – кивает волчонок, впервые за всё время поворачиваясь к нему лицом. – Стайлз... он... романтик в душе. Никогда не признается, но он верит в одну единственную любовь. С начала и до конца. Так что ему не нужны отношения, которые не закончатся семейной жизнью.       – Понимаю, – хмурится, хотя не совсем чувствует, куда ведет парнишка.       – Нет, Питер, ты... спроси и ... – мнется рядом Скотт и, то ли наконец прочувствовавший иерархию стаи, то ли обуздавший теперь свою энергию, волчонок потерял ненависть к нему, заменив ее на очень странное и неловкое стеснение. А потом бросает приказом косое и неаккуратное: «Ну не тупи в общем», – и так же шустро, как и появился, исчезает из поля зрения старого волка.       Питер растерянно кивает, а потом с дрожащим, нарастающим внутри осознанием понимает, что лучше бы он восемь лет назад всё-таки бы прочитал те брошюрки о том, как начать эти самые семейные отношения, а не только как их поддерживать. Наверное, сейчас бы он мог знать, как предельно ясно показать, что теперь он не собирается уходить.       И он впервые единственный, кто упускает, как Стайлз наклоняет голову в его сторону, открыто принюхиваясь к усиливающемуся негодованию в его сосновом запахе, слишком занятый хаосом мыслей в голове и скривившемся волком, старым и ворчливым, в сердце, еще глупом и трепещущем.       Питер поражен.

***

      Вечером, в тот же день, он подходит к затихшему, насупившемуся созданию и протягивает свое теплое осеннее пальто, естественно, предварительно убедившись, что его собственный запах альфы на воротнике был более насыщенным и стойким, чем обычно.       – Давай я тебя провожу, Мотылек, – осторожно пробует Питер, вдруг неожиданно разволновавшись.       Стайлз вскидывает голову и тут же поднимается с колен, оставляя шнурки второго ботинка слабо затянутыми.       – Мм-м... – тянет покрасневший подросток, но отрицательно качает головой и даже как-то злобно натягивает пониже свой псевдо-теплый свитер с дурацкой ярко-лимонной вышивкой.       – Я слышал, что ты наконец сдал на ремонт свой джип, а Скотт уже уехал, – бормочет, бормочет, Питер, теперь тоже чуть насупившись и разозлившись. Только уже на самого себя. – Давай пройдемся пешком, Моты-       Стайлз удивленно поднимает брови, замирая.       – ...лек.       – Я-я сам уже-       – Я раньше очень любил гулять, – перебивает Питер, в ожидании реакции своего цитрусового мальчика. Та следует незамедлительно, и под вспыхнувшим взором янтарных мерцающих глаз Питер не спеша выдает:       – Мне было трудно дышать в большом доме в огромной и очень любопытной семье, и я уходил гулять. Мне нравилось в городе.       Дальше слова как-то не идут – слишком в новинку делиться частичками себя. Так открыто, бесстрашно и доверчиво. Однако, прежде чем только загоревшийся огонек потухнет, и Стайлз вновь наденет пугающий запах разочарования, Питер неожиданно робко произносит:       – А ты?       – Д-да, – выдыхает в ответ. – Мне тоже очень нравится гулять по городу.       А затем Стайлз вдруг вырывает из его протянутых рук теплое осеннее пальто и закутывается в него по самую макушку. Омежка, с розовыми щеками и легкой улыбкой на губах, склоняет голову вбок и утыкается носом в воротник, пропитанный запахом сосны, сочных ягод можжевельника и терпкого сандала.       Волк Питера гордо выпячивает грудь и довольно царапает его живот.       И тут же мужчина аккуратно соскальзывает вниз, заново завязывает шнурки, уже теперь потуже, на чужом потертом ботинке, а затем не торопясь поднимается, наслаждаясь новой волной смущения драгоценного мальчика с улыбкой в тысячи карат.       – Да?       – Ага.       Всю дорогу они так и спотыкаются в разговоре, иногда падая в едва слышимый шепот, то резко подскакивая в эмоциональные ответы или немного грубые, напористые вопросы, ставя друг друга в неудобное положение. Они не пытаются друг другу помочь, но идут почти впритирку и иногда «неосторожно» касаются кончиками мизинчиков, будто проверяя, рядом ли другой.       А ближе к дому между ними затягивается напряженное, гулкое молчание.       – Ну так я пойду, – в конце концов произносит Стайлз, когда они стоят уже минут пять около дома подростка. Рядом очень показательно загорается свет в окне, сразу освещающий притаившийся до этого в темноте автомобиль шерифа.       – Да, – выдыхает.       Он хмурится, не любя это скрежещущее чувство внутри, не поддаваясь оглушительной досаде, в испуге громоподобного возмущения внутреннего волка, продолжающего толкать его вперед.       Он не сдвигается с места.       – Спокойной ночи, Питер, – качая головой в неверии, бормочет Стайлз, а потом вновь, в который раз за последнее время, отворачивается и уходит от него.       Это дикое, необузданное существо. Возможно, Питер где-то ошибся.       Он опускает плечи и прячет лицо в ладонях. Прямо в эту минуту кажется, будто застонать от разочарования, а затем с силой грохнуться на колени прямо посреди чужого двора не будет так уж драматично, если учесть все события этого впечатляюще неловкого вечера.       И он почти произносит бессмысленное: «Что я творю?», согласившись с совестью всё же не падать на колени в только пришедшим из химчистки костюме, когда слышит пружинистые шаги.       – Дурашка, – хихикает рядом запыхавшийся, внезапно вернувшийся к нему Стайлз. Целует в щеку и вновь убегает в дом, теперь уже плотно прикрыв за собой дверь.       Вот именно.       Игнорируя явный силуэт шерифа в окне, он еще долго стоит перед большим горшком алой безвкусной бегонии, купаясь в ощущении раскаленной кожи щеки и грейпфрутовом аромате веселья, шлейфом висевшее вокруг него после прихода мальчика. Его мальчика. Он ловит себя на мысли, что не против посадить такую же чахлую бегонию в свою новую квартиру-пентхаус, если это грубо маячившее в голове слово «гипотетическая» непредвиденно заменится пугающим, но, оказывается, таким незаменимым местоимением «моя».       Питер обречен.

***

      После того вечера Питер перестает приглашать Стайлза на тихий совместный ужин.       Вместо этого он спрашивал юное, пораженное вопросами создание о том, как прошел его день и что собирается делать этим вечером. До этого он всегда слушал, что мальчик скажет другим, но теперь Питер ощущает, как важно спрашивать самому. И отвечать тоже не сколько правдиво, как раньше, сколько с большим количеством слов и предложений.       И это вдруг преображает Стайлза.       Тот больше не заикается и не смущается болтать без умолку, зато слушает так послушно и кивает в ответ, будто каждое слово, сказанное Питером, может спасти всё человечество. Больше не запрещает себе осторожно поглаживать чужую кожу в очень милом, невинном жесте интереса и заботы. Больше не сбегает спустя минуту и не подходит в последнюю очередь, а наоборот, как только приходит, изящно направляется сразу к волку, хотя всё еще краснеет всеми оттенками спелой вишни.       А однажды и вовсе совершенно робко и мягко садится к нему на колени, чтобы послушать о том, как Питер решил возобновить свою исследовательскую работу и как немало приветствуется помощь кое-кого невероятно удивительного и упорного.       Стайлз успокаивается, смягчается по краям, теперь не страшась показать себя внутреннего кому-то еще.       А Питер каждые два дня присылает на известный всем горожанам адрес шерифа небольшие подарочки: фруктовую корзину, набор простых и цветных карандашей, эксклюзивный блокнот в красивом кожаном переплете, древний бестиарий на английском, какой-то необычный, как обещала продавщица, цветок в горшочке и несколько отрезов красивой атласной ткани – в знак ухаживания. И раз ничто из этого не вернулось к нему с письменным отказом, то он на верном пути.       Пока одним вечером, практически спустя два месяца с его разговора с Корой, он умудрился рассмешить своего цитрусового мальчика с глазами цветом жженого сахара и заливистым мелодичным смехом так, что у того текут крохотные соленые слезинки. А Питер вдруг начинает осознавать, что хочет и укусить это чудесное сахарное существо рядом с ним и даже упасть в громкий мир пеленок и ползунков с не совсем уж такой и хрупкой ладошкой в своей руке.       И даже, и даже остепениться. В этот самый определенный момент. Прямо в эту секунду.       – Придешь сегодня на ужин? Я готовлю французский луковый суп, а на десерт будет творожный чизкейк с черникой, – за все месяцы и десятки схожих приглашений, сегодня впервые оно выходит таким неровным и дрожащим. Но таким важным.       А Стайлз неожиданно меняется в лице, расслабляя напряженную спину и вальяжно закидывая ногу на ногу, пускай и краснеет до самой груди.       – Наконец-то, – выдыхает едва слышимое омега. И Питер удивленно изгибает бровь в напрашивающемся самим собой вопросе, хотя каждый из них догадывается до ответа, и теперь вполне смело и без сомнений кладет свою ладонь на чужую ногу.       – Да, альфа. Конечно, я приду, – ухмыляется цитрусовый мальчик. Коварный, мудрый цитрусовый мальчик.       Возможно, все вокруг были правы, и Стайлз – совершенно точно не нежное и ранимое существо.       Только Питер и это знал. Видел с самого начала.       Ведь у некоторых особенных мотыльков есть очень острые, пускай и крохотные зубки. А ему не могло не повезти найти именно такого. Самого особенного.