Don't Break My Heart Again

      Когда все зашло так далеко, выяснить Чанбину так и не удалось. Просто в какой-то момент он понял, что Феликс уже давно не ребенок. И ведет себя давно не по-детски, хотя и еще не как взрослый — у него ведь столько хенов есть. И мысли и чувства Феликса уже прочесть не так легко, как прежде.       Прежде… Прежде он был постоянно атакован его вниманием. Ему безумно льстило то, с каким восторгом младший на него смотрел и, наверное, даже восхищался им, как загорались его глаза, когда Чанбин уделял ему свое драгоценное время. Он так нуждался в ком-то, кто не будет тыкать носом в ошибки в произношении чуждого ему языка, кто будет направлять, поддерживать и заботиться, в конце концов. Да, у него был Чан, но он не мог разорваться на всех семерых, хотя и привязался к Феликсу больше всех. Чанбин в этом плане был самым особенным. Жаль, что понял он это слишком поздно. Даже удручающе поздно. Когда уже не было смысла что-либо менять.       — Хен, ну ляг по-другому, мне неудобно-о, — захныкал куда-то в шею Хенджин, ворочаясь не хуже юлы и то и дело норовя свалиться вместе с лежащим на самом краю Чанбином с дивана. Со, занятый своими мыслями, будто на автопилоте, сдвинулся немного, тут же заскользив по гладкой обивке, и упал-таки на пол. Со стороны кухни раздался дружный гогот. — Ой, хен, прости… Не ушибся?       Обеспокоенные нотки в тоне Хенджина заставили его поморщиться, но он, махнув рукой, промолчал. Ну, с кем не бывает. Он растянулся уже на полу, раскинув руки-ноги в разные стороны и уставившись в потолок. Спустя пару секунд на него резко приземлилось чье-то тело, пустив по телу неприятную волну боли, которая отдавалась в висках набатом. Из груди вырвался громкий хрип, он недовольно посмотрел на смазливую мордашку с приподнятыми в извинении бровями. На кухне воцарилась мертвая тишина.       Он был там тоже. С такой позиции нельзя было увидеть его эмоции, но Чанбин почти ощущал их — как физически, так и ментально, хотя никто не сказал ни слова. Просто в один момент тихо голосом Минхо:       — Ликс, тесто…       И звяканье металлических палочек об стол услышал даже Джисон, не вылезающий из кровати с самого возвращения в общежитие. Он высунул растрепанную макушку из-за двери и осторожно поинтересовался, что случилось. Сейчас Чан скажет ему, чтобы не беспокоился, и отправит обратно в комнату, разговорит младших и попытается избежать неловкости, но Феликс все равно обронит сиплое: «Я плохо себя чувствую, хен. Наверное, температура» и уйдет к себе.       Грудную клетку будто сдавило гигантскими щипцами и стало так больно, что он свел брови у переносицы и зажмурил глаза до кругов под веками. Хенджин, будто почувствовав всю тяжесть поступка, откатился в сторону, давая Со наконец вдохнуть полной грудью. Но вдохнуть не получилось. Лишь жалкие осколки воздуха, режущие легкие на куски и заставляющие сглатывать вязкую слюну, что с трудом ползла по горлу.       Так когда же все пошло не так? Когда они перестали смущаться от того мальчишеского поцелуя в щечку на реке Хан? Даром, что это видело не малым полстраны и еще парочка миллионов стэй по всему миру. Даром, что остальные рофлили над ними довольно продолжительное время. Даром, что они об этом так нормально и не поговорили, оставив все так, как есть. Чанбин уверен, что сейчас Ликс улыбнулся бы ему и сказал: «Хен, почему ты вспомнил это? Когда ты стал таким сентиментальным?» И, вообще-то, оказался бы прав — в последнее время он действительно более чувствительный, чем обычно. И с чем это связано, он думать не хотел, потому что уверен: будет больно.       Но, когда мимо прошел его любимый младшенький, любимый Боки, с опущенными плечами, что-то внутри взорвалось. Кажется, навсегда. Он недовольно взглянул на Хенджина, который опустил взгляд в пол и сидел натянутой струной, которую только тронь — и она порвется, больно резанув по пальцам. Сам виноват, сам знает. Да, вообще-то, все знают. Но Хенджин не может по-другому, а Чанбин слишком добрый, чтобы один раз отказать, а потом испытывать чувство вины. Он же хен. И все равно, что Чанбин его не любил, у них просто пере-дружба. Хенджину хватало того, что ему разрешали все эти недо-поцелуи на камеру и скиншип, от которого у Феликса челюсти сводило так, что зубы скрипели.       Остальные предпочитали не вмешиваться, но они втроем по очереди ходили к Чану поговорить. Обычно это заканчивалось чьими-то влажными от слез глазами или подавленными чувствами, которые раздирали горло до такой боли, что невозможно было дышать.       И самое противное в этой ситуации было то, что Со сам ничего не мог сделать. Потому что страшно, стыдно и еще до кучи всяких интроектов¹ и тараканов в голове. Он ведь получал тепло от Хенджина, а хотелось и свое тепло кому-то отдавать. А Феликс все еще был послушным донсэном, который, если раньше и пытался что-то предпринять, то со временем, пока крепла пере-дружба Чанбина и Хенджина, просто сдался. И еще злился на хена, который действительно слишком поздно осознал свои чувства и теперь мучается и мучает всех.       — Почему бы вам просто не поговорить? — спросил его однажды Чан, когда они сидели вместе в студии. Время было половина четвертого утра, какие-то связные мысли в голове отсутствовали, и они лениво разговаривали, прервавшись на ночной перекус.       Чанбин задохнулся. Чан всегда был на стороне каждого, кто приходил к нему как к старшему, как к лидеру, как к другу, и никогда не осуждал. И сейчас Чан, как и всегда, прав, но у Со комок в горле и глотать больно. Перед глазами грустные глаза Хенджина, которого не хотелось обижать, и полные дикой тоски — Феликса, которого обижать тоже не хотелось, но получалось с завидной регулярностью.       Чан и без слов знал, что «поговорить» — слишком сложно. Слишком сложные у них троих отношения, в которых оба младшие, которые так крепко сдружились после дебюта, просто разрывались между собой и метались, как слепые котята на дне коробки. Чанбин — как мама-кошка, то к одному, то ко второму. И тоже разрывался.       Хенджин хохотал постоянно, липнул, не заботясь о том, как себя чувствовал при этом Феликс. Это на камеру он грустно улыбался, а в общежитии просто молчал и отворачивался. Пытался избежать взгляда. И ему больно было настолько, что он уже даже не мог спрятать свои эмоции — вот они, такие яркие, что у всех пересыхало в горле. Особенно у Чанбина. Хенджин же его просто не отпускал, и сам Бин понимал, что одним «Прости, я мудак» здесь не обойтись. Страшно. Страшно, когда все внутри переворачивалось, а сердце стучало так, что вот-вот — и выпрыгнуло бы из грудной клетки. И коленки подкашивались, и руки тряслись. И чувак, который из «ай лав дарк» превратился в размазню со слабостью к веснушкам.       Тем более шокирующим было то, что Со увидел следующим утром. Они, как всегда, вернулись с Чаном из студии, когда уже проснулся Сынмин, и он по привычке заглянул в комнату, где на кровати Феликса кроме самого хозяина присутствовал Хенджин, и они…       Целовались.       Он так и застыл истуканом в проеме двери, ноги стали ватными, когда он увидел, как Ликс, забравшись к Хвану на колени, так отчаянно впивался в чужие пухлые — не то, что его, маленькие и тонкие, — губы, до боли сжав отросшие волосы на затылке. Руки Хенджина крепко держали его за талию, не позволяя ни отстраниться, ни съехать на пол.       Больно.       И виноват в этой боли, разделенной на троих, он сам. Потому что смелости не хватало, а еще банального мужества и силы воли.       И — все, гудбай, Америка. Потому что за поздним завтраком (сегодня у них первый свободный от расписания день впервые с камбэка), когда они все вместе собрались в столовой, Феликс буквально лежал на Хенджине и безучастно ел омлет. Хван иногда кормил его с рук салатом и овощами, а Чанбин, сидящий прямо напротив них, не мог поверить своим глазам.       Так вот, что значит, когда у тебя сердце разбивается.       Остальные, кажется, были еще более ошеломлены, чем он — то и дело бросали многозначительные взгляды то на него, то на парочку отвергнутых.       Правильно говорил их психолог: проще «лечить» свои гештальты об кого-то, чем самому. Они выбрали лечиться друг об друга. Потому что ни сегодня, ни завтра, ни даже через неделю, Хенджин не пришел к нему в комнату за порцией поцелуев на ночь, а Феликс, хоть и продолжал смотреть с болью во взгляде, все больше времени проводил с Хваном и остальными. Чанбина будто игнорировали.       И это действительно задевало те струны, которые и должно было задеть. Он внезапно сам оказался тем самым третьим лишним.

***

      Внезапная перемена во взаимодействии между мемберами всколыхнула почти весь фандом. Стэй были озадачены возникновением «нового пейринга», который включал в себя двух самых популярных участников, а истерия в твиттере и других соцсетях достигла такого апогея, что у Чанбина раскалывалась голова. Если раньше фанаты визжали каждый раз, когда он выражал свою любовь Феликсу или Хенджину (остальным тоже, конечно, просто в меньшей степени), то сейчас все их внимание было сосредоточено именно на этих двоих. Даже Минхо с Джисоном, как самый канонный канон по мнению стэй, отошли на второй план. Стило ли говорить, каким подавленным был Чанбин на трансляциях и за пределами камер.       Он теперь вообще не мог сконцентрироваться ни на чем, постоянно опаздывал, ошибался в хореографии и собственном рэпе, мог зависнуть прямо за приемом пищи, мучился с бессоницей. И ведь все, что он наблюдал — этот теперь постоянный скиншип младшеньких даже вне камер, — больно сдавливало внутренности, так больно, что на глаза порой наворачивались ну совсем непрошенные слезы. Чанбин вдруг понял, что очень сильно боится остаться один.       Остальные, как могли, уделяли ему свое время, но продолжали молчать, будто ничего не происходило. Хотя по их лицам можно было легко догадаться о степени озабоченности данной ситуацией, Чанбину не позволяла гордость поговорить об этом с кем-нибудь. Он не привык говорить другим вещи, которые могли бы расстроить, не привык говорить о своих чувствах кому-то.       Потому что чувства-то были, живые, настоящие. И давно, просто Со их то ли не замечал, то ли не хотел замечать. Осталось еще разобраться в них самому — да, до примитивных бабочек в животе и учащенного сердцебиения, да, смущающее и с трепетом, который со сбитым дыханием застревал где-то в горле. Но ведь и больно было тоже. Ощущая все это теперь на своей шкуре, он не смог бы даже представить, каково было Енбоку все это время. В голове проносились все моменты, когда они были рядом: молчаливая поддержка во времена трейни, злополучная восьмая серия шоу на выживание, когда у него чуть не забрали Ли навсегда, теплые объятия со спины и подбадривающие слова перед выступлениями, мимолетные и «случайные» касания, долгие взгляды и бешеный стук сердца напротив, и еще, и еще, и еще…       Чанбин натурально сходил с ума. Потому что все это было — хочешь, открой ютуб и смотри сутки напролет. Смотри, как малыш был постоянно рядом, заботился, а ты почти не обращал на него внимания. И какие пустые и грустные глаза были у твоего Боки, когда ты смотрел на Хенджина, Чонина или кого-нибудь еще. И как тускнела его улыбка, когда ты говорил об «односторонней любви» Феликса на Two Kids Room +1, но начинала сиять, стоило только тебе несколько раз повторить, что ты спасешь его в первую очередь, если он будет тонуть.       И кажется, что еще не все потеряно, что он может вот просто подойти и сказать ему: «Хэнбоки, можно я все исправлю?», но утром он вновь видит обнимающихся Хенджина и Феликса и сердце едва не останавливается, несколько раз трепыхнувшись в грудной клетке.       Как он мог быть так слеп? Как он мог упустить чувства человека, живущего с ним под одной крышей и делящегося своим плечом, когда ужасно клонит в сон, человека, который рядом буквально постоянно? Разве не очевидно было, что влюбленность Феликса у него на лбу выжжена? Нет, проще ведь не обращать внимание на многозначительные томные взгляды, которые он бросал на него время от времени и старался быть как можно ближе.       Чанбин и был тем дураком, который не знает, что лучшее, что у него было — это Феликс. И вот сейчас он отдалился и Со чувствовал, как распадался на части.²       И единственная причина его эмоционального состояния — желание обладать. Как физически, так и ментально. Хотелось порой то зажать у стенки и исходить всю шею засосами, то прижать к груди, шептать всякие глупости и никогда-никогда больше не отпускать. Чтобы смотрел только на него, как прежде. Чтобы до опухших от поцелуев губ. Чтобы до кровавых следов от разбитого, но собранного по мелким осколкам сердца. Чтобы до тихого «Я люблю тебя, Хэнбоки» где-то в районе шеи, фейерверками цветущего счастья навстречу распахнутой и беззащитной душе.

***

      Вечером воскресенья у Чанбина поднялась температура. Скорее всего из-за сквозняка на премии, но он чувствовал, что дело не только в больном горле и протянутых мышцах. В голове будто засели строки из On Track, вызывая невыносимую головную боль, а тело лихорадило так, что не спасало даже накинутое джисоново одеяло поверх его собственного. Согреться не помогала и грелка, лежащая в ногах, а лоб покрылся липкой холодной испариной, неприятно стекающей по вискам. Ребята как могли суетились вокруг Чанбина, а Чана, как назло, не было — они вместе с Феликсом проводили трансляцию в студии.       Он то и дело проваливался в беспамятство, изредка улавливая тихие обеспокоенные разговоры мемберов, чьи-то прохладные ладони, касающиеся его лба для измерения температуры. Пару раз его будили, чтобы напоить каким-то горьким лекарством и, кажется, приходил врач. А он и мог в редкие случаи трезвой ясности сознания только на репите прокручивать в голове куплеты песни, которую сам же написал. Вот он — упущенный шанс, из-за которого он не может взять себя в руки.       Он снова и снова засыпал и просыпался, пытался нащупать телефон, чтобы посмотреть на время — завтра у них расписание, не солидно будет проспать или чего еще хуже не прийти совсем. Менеджер и компания за такое по головке не погладят. Хотя, если он действительно заболел, то можно было не беспокоиться по этому поводу.       В очередной раз проснувшись, он не смог даже наверняка определить, который час — вокруг было темным-темно, и непонятно, это из-за плотно задернутых штор или на дворе действительно царила ночь. Чанбину было тяжело дышать, и он не мог понять, почему ему так трудно вдыхать воздух, пока не пошевелил левой рукой и не обнаружил лежащее рядом горячее тело. Сознание вдруг пронзила яркая вспышка догадки, за которую он ухватился, как утопающий за соломинку.       Только Феликс был таким теплым.       Конечно, ему могло показаться, ведь болезнь все еще прогрессировала, и рядом мог лежать кто угодно, а жарко могло быть из-за не стихающей лихорадки и так далее и тому подобное, но запах парфюма было сложно не узнать, особенно когда ты знаешь его наизусть. Рядом действительно лежал его Боки.       И Чанбина всего заполнило такой нежностью, что уголки губ сами расползлись в дурацкой улыбке. Хорошо, что было темно и никто не мог видеть, насколько мягким и невесомым ощущал себя Со, просто чувствуя обнимающую его поперек крепкой груди руку, пальцы которой несильно сжимали его бок. Судя по ощущениям, голова Феликса покоилась на левом плече, а сам он беззастенчиво дрых, еле слышным теплым сопением нарушая тишину комнаты. Боясь побеспокоить хрупкий сон, свободной рукой Чанбин на ощупь нашел шелковистые волосы младшего и, перебирая прядки пальцами, чувствовал теплоту внутри, которая разливалась от сердца к конечностям и обратно, заполняла собой все без остатка. Он и правда влюбился в этого мальчишку, который слишком быстро повзрослел и не давал ни единого шанса на отступление, заставляя внутренних демонов ворочаться в груди и поднимать голову всякий раз, когда в нем просыпалась ревность.       Со затаил дыхание, попытавшись вытащить изрядно одеревеневшую руку из-под горячего тела, но потерпел крах — Енбок завозился и, слегка переместив центр тяжести, приподнял голову.       — Хен, ты проснулся? — еще более хриплым, чем обычно, шепотом спросил младший, не сразу приходя в себя. Глаза Чанбина уже немного привыкли к темноте, поэтому он мог различать светлую макушку Енбока, качающуюся из стороны в сторону, пока сам парень пытался расположиться так, чтобы причинять как можно меньше неудобства хену.       — Ложись обратно, Боки, — возразил на его телодвижения Со, легко касаясь пальцами щеки младшего. Тот, не ожидавший такой ласки, замер на месте, боясь пошевелиться. Ему же не послышалось? — Мне холодно. Согреешь меня, как раньше?       Феликс еще несколько секунд сидел в полном недоумении, переваривая услышанное. Казалось, что он пребывал где-то далеко в своих мыслях, но уже через мгновение опустился рядом с Чанбином, который придвинулся ближе к стене, чтобы младший устроился удобнее. Он снова прижался к нему, сразу же отдавая тепло своего тела и согревая Со. Лихорадка словно по мановению волшебной палочки сразу же утихла, или, может, он просто не обращал на нее внимания, сконцентрировавшись лишь на том, как грудь Енбока вздымается от тяжелого дыхания. Кажется, не он один переживал о том, что его чувства будут обнаружены.       — Хэнбоки… — на грани слышимости прошептал Чанбин, чувствуя, как от волнения пересохло во рту, а связки, кажется, даже не сомкнулись толком для произнесенного имени. Он нашел его руку и сжал пальцы вокруг маленькой ладошки, одновременно сглатывая тягучий ком слюны. Ладонь в пальцах напряглась, сжимая его в ответ и пуская по коже легкие разряды тока в тех местах, где они соприкасались. Чанбин явно ощутил, как вздрогнул всем телом Феликс, стоило ему назвать его этим ласковым прозвищем. Он молчал, давая ему время собраться с мыслями и таки озвучить то, что мучает обоих уже не один день и даже не неделю. — Знаешь, у меня ведь никогда не было времени на что-то помимо бесконечных тренировок и учебы в школе. Эти бессонные ночи в студии, где мы с Чаном и Джисоном сидели безвылазно, так много времени проводя за написанием песен, что иногда выть хотелось от безысходности. Я иногда забывал умываться, не то, что смотреть на кого-то, кто не эти два оболтуса, — усмехнулся он, плечом чувствуя еле заметную ответную улыбку младшего. — Я всеми своими переживаниями и чувствами исписал столько тетрадных листов, что самому страшно становится. Эти тексты иногда пугают меня до чертиков, и как все-таки хорошо, что в итоге все это осталось на бумаге или превратилось в песни.       Енбок еле заметно передернул плечами, видимо догадавшись, что Чанбин имеет в виду Streetlight.       — Я тогда даже думал, что не смогу полюбить… глупо, правда?       Младший вдруг резко выдернул руку из его ладони и отстранился, садясь на кровати. Чанбин прикусил язык, думая, что сказал лишнего, и смущенно замолчал. В гнетущей тишине он уже успел представить себе, что он сейчас развернется и уйдет, оставив его одного с вновь подступающей лихорадкой. Но, к его облегчению, Енбок тихо прошептал:       — Что ты такое говоришь, хен… — он покачал головой, светлые пряди разметались в стороны. Глаза напротив горели огнем, а Со готов был отдать все, чтобы слушать этот бархатистый голос всю жизнь. — Мы никогда не знаем, что с нами случится в следующий миг, когда и в кого мы влюбимся…       Он осекся, закусив губу и отведя взгляд. У Чанбина потемнело перед глазами от его ответа, а сердце в груди выделывало такие кульбиты, что он боялся, как бы Феликс не услышал, как громко оно стучит. Хотя, похоже, ему было не совсем до этого. Зато, когда он вновь взглянул в глаза Чанбина, у того перехватило дыхание от того, какое море чувств плескалось на дне его зрачков. Даже в темноте он видел, как горят глаза Феликса, стоило ему только посмотреть на хена. Как же он этого не замечал раньше?       — Хэнбоки, ты знаешь… — вновь совладав с непослушным языком, продолжил Чанбин, не в силах отвести глаза от темных омутов. В уголках глаз начала скапливаться соленая влага, он пару раз взмахнул ресницами, отгоняя наваждение. — Я такой дурак. Столько времени прошло, прости меня.       — За что простить, хен? — Дрогнул голос Енбока. Омуты стали еще ярче, и Чанбин понял, что тот едва сдерживается, чтобы не зареветь прямо перед ним. Как же это невыносимо. — Ты ни в чем не виноват…       — Нет, я виноват, — перебил он, кое-как садясь на постели и беря лицо младшего в ладони. — Я виноват в том, что не понял сразу, что влюблен в тебя.       Кожа под пальцами горела, наверное, от его прикосновений, согревая холодные пальцы и пуская тепло дальше. Феликс застыл, уставившись прямо в лицо Чанбина. Он не верил?       После непродолжительного молчания он горько усмехнулся и прошептал:       — Хен, не говори этого просто потому, что чувствуешь вину. Не разбивай мне сердце снова.       Чанбина будто кирпичом по голове ударили. Молодец, ничего не скажешь. Доигрался со своими сомнениями и душевными терзаниями.       — Что ты такое… Нет же! Я…       Вот, он даже слов подобрать не может. А по щекам Феликса стекают влажные дорожки и во взгляде уже целый океан чувств, который тот едва-едва сдерживает, пока на него не обрушилось целое цунами.       Весь словарный запас как будто иссяк. Чанбин хватал ртом воздух, пытаясь собрать мысли в кучу, но раз за разом терпел неудачу. Вот он, Феликс, сидит перед ним и пока не собирается исчезать, что же он творит?       — Даже дуракам известно, что ты — лучшее, что у меня есть³.       Он вдруг начал петь строки, которые вертелись у него в голове последние сутки. И все встало на свои места: эти слова, которые он написал давным-давно, уже тогда принадлежали лишь одному человеку — тому, кто сейчас сидел напротив и сжимал маленькими аккуратными пальчиками его толстовку и уже не мог сдерживать слезы, тихо всхлипывая и осознавая, что эта песня — только его. И Чанбин теперь тоже только его. Ни Хенджина, ни Чонина, ни Джисона, ничей. Только его.       Чанбин не успел допеть, когда с его губ сорвали слова мягкие, влажные от слез губы Енбока, осторожно касаясь, будто спрашивая разрешения. Разрешения, которое ему и не требовалось — он ответил на поцелуй сразу же, судорожно хватая младшего за талию и прижимая ближе, будто боясь потерять. Он углубил поцелуй, скользя языком сначала по верхней, потом по нижней губе и встречаясь с языком Феликса где-то на полпути.       — Я люблю тебя, Хэнбоки, — где-то в районе шеи. И фейерверки цветущего счастья навстречу распахнутой и беззащитной душе.       — И я тебя люблю, хен, — смущенно в ответ. — Но, как же…       — Хенджин не маленький мальчик, все поймет.       Где-то глубоко внутри он чувствовал вину за то, что позволял Хвану любить себя. Нельзя было допускать этого, ведь он никогда бы не смог ответить на его чувства — просто потому, что его сердце уже давно было занято одним парнем с проблемным корейским и веснушками на щеках, с маленькими ладошками, но таким глубоким голосом, которого он обнимал сейчас и был готов дарить ему свое тепло.