Кара

Единственный друг – излучающий бледный свет монитор. Всё, что осталось в жизни – одиночество и боль, пронизывающие каждую агонизирующую клеточку изнывающего тела. Будь праведен, и тебе воздастся. Это повторяла его мать день за днём. Она верила, отчаянно верила, что если человек хороший, праведный и верный Богу, то ничего плохого с ним случиться не может. В отличие от Хизаши. – Изуку… Мне так жаль… - это всё, что успел сказать он, умирающий от последней стадии рака лёгких. А после закашлялся, по его синюшным губам потекла кровь, и Инко увела Изуку прочь, подальше от отца. – Видишь, что с ним случилось? Это оттого, что он был азартен и блудлив, за то, что оставил свою семью, понимаешь? Бог наказал его! Нужно быть кротким и благодарным за жизнь, понятно тебе? И Изуку, маленький, семилетний ещё Изуку верил, слепо верил, не смея ничего возразить. Он своими глазами видел Божью Кару, наказание за грехи. Его отец буквально гнил заживо, источая неприятный запах. Изуку был кротким. Был покорным, был послушным сыном и безответным человеком. Всю свою жизнь он старался не вступать в конфликты, давил обиду и зачатки гнева внутри, пытаясь не дать им пищу для роста. Возлюби ближнего своего, как самого себя. И Изуку любил, старался любить, перегрызая глотку собственным желаниям, перенося боль от побоев и вознося безмолвные молитвы. Тем, кто причиняет боль другим, воздастся по заслугам. Нужно только подождать. Бог вознаградит тебя, а их покарает. Только потерпи, Изуку. Терпение. Покорность. Смирение. Эти три слова Изуку повторял, как молитву. Долго, нудно, монотонно. Сам уже не верил себе, но продолжал повторять, молча сносил боль, стараясь улыбаться, за что получал ещё сильнее от человека, которого считал своим лучшим другом и любимым. Им обязательно воздастся. Будут алкоголиками, наркоманами или просто хлебнут горя. Нет, подожди. Нельзя так думать, не смей. Возлюби даже их, не смей проклинать, не смей ненавидеть. Ненависть – путь к саморазрушению, Изуку, слышишь? Верь мне, Изуку. Ведь я – твоя мама. Школа давно осталась в прошлом, как и институт, где друзья не то чтобы не находились, просто не задерживались рядом надолго. Прекращали общение или отстранялись под благовидным предлогом. И Изуку думал, что это пройдёт, что это не его вина, что Бог просто испытывает его одиночеством. Но вскоре всё наладится, будет и хлеб, и семья, и дом. Время шло, но ничего не менялось. Не было друзей, не было даже девушки, но появилась работа, которой Изуку мог посвятить всего себя. Он и сам не помнил, возвращался ли домой хотя бы на пару часов. Работа была самым настоящим спасением от одиночества, пропитавшего каждый миллиметр его души. А после из его жизни ушла и мать. Тихо, во сне, её сердце просто остановилось. Она просто однажды не проснулась. Изуку понял, что праведные люди умирают именно так. Без боли, без мучений, уходят, и души их непременно попадают в райские кущи. Нужно лишь дальше терпеть, глотать и давить обиды и злобу, душить в себе любые неправедные порывы и улыбаться в лицо неудачам и боли. Улыбаться боли внутри было сложно. Голова иногда начинала раскалываться, как спелый орех, мозг сдавливало раскалённым обручем, и от этого было никуда не деться. Не спрятаться, не переждать. Боль преследовала днём и ночью, она стала вечным спутником, принося невыносимые страдания. Изуку знал, что это наказание. Наказание за то, что он испытывал злость и обиду, за то, что эти чувства вообще могли возникнуть в его голове. Будто Бог огненным мечом выжигал теперь эти недостойные чувства и мысли, но как только от них не останется следа, то всё закончится. Ничего не закончилось. Боль усиливалась, руки начинали непроизвольно дрожать, стремительно ухудшалось зрение, и горло сдавливал тугой колючий ком. Изуку терпел. Пока не потерял сознание прямо на рабочем месте. Рак мозга. Операбельная стадия, но только за деньги. Названная сумма не фигурировала даже в самых смелых мечтах. Врачи дали неутешительный срок – не более года. Краски исчезли вместе с надеждами на счастливое будущее, полное благодати Божьей. Ты был неправеден, Изуку. Ты сам виноват в том, что с тобой происходит. Ты не чувствовал благодарности от самого ощущения причастности к Великому. Неоплачиваемый отпуск, скудные накопления, которых хватило бы только на еду, на оплату жилья и простую одежду из неприглядной ткани. Вот и всё, что осталось на такую же серую, простую и неприглядную жизнь. Длинные волосы попадали в глаза, кололи веки, но Изуку не обращал на это никакого внимания. Он с маниакальных блеском в глазах листал странички своих бывших обидчиков в социальных сетях и с каждым постом всё сильнее понимал всю никчёмность и ущербность собственной жизни. Деньги, связи, бизнес, красивые банкеты, женщины, дорогие костюмы. Голос матери внутри продолжал твердить одно и то же, о праведности, о чистых помыслах, но Изуку уже не слушал. Бог не наказал обидчиков. Наоборот, у них было всё, о чём человек только мог мечтать в земной смертной жизни. Все удовольствия мира могли быть брошены к их ногам. Их полные довольства лица, их улыбки выжигали полукруги внутри черепной коробки. Изуку не знал, что теперь делать. Вся его жизнь сводилась к ожиданию медленной и мучительной смерти. Вспоминался отец. Он, будто чёрт с вилами, приходил по ночам и жарил мозги на адском огне, приговаривая: «Ты чувствуешь эту боль, Изуку? Я тоже её чувствовал, поверь. Но я успел пожить так, как хотел, а что же сделал ты с отпущенным тебе временем?». Изуку знал ответ на этот вопрос, хватался за голову и выл не своим голосом, выл, как умалишённый, глядя на другого себя. Богатого, успешного, купающегося в деньгах. Такого себя, который не сильно бы обеднел, если пришлось бы оплатить и сотню таких операций. Боль корёжила рассудок, будто в голове стучали сотни отбойных молотков, дробящих череп в крошки. Обычные обезболивающие не помогали, и в больнице выписывали рецепты на более сильные, но вызывающие зависимость. Изуку было плевать, что заталкивать себе в глотку, чтобы провести хотя бы пару часов без этой сжигающей нутро агонии. Зеркало лгало. Существо, отразившееся на его холодной поверхности, не могло быть человеком. Запавшие глаза, лишённые всякого блеска, длинные, слипшиеся в сосульки волосы, худое, измождённое лицо, покрытое когда-то веснушками, и бледные бескровные губы, потрескавшиеся по краям. Изуку засмеялся. Он просто не мог поверить, что в зеркале отражался именно он. Не злобный двойник, не выходец из ада, не зомби из глупых американских фильмов. Живой ещё человек. Чистый и праведный. Смиренный и покорный. Воспалённый мозг сразу подкинул образы счастливых мучителей, которых жизнь наградила и богатством, и здоровьем. Изуку улыбнулся так широко, что из уголков рта побежала кровь. Так ли выглядит Кара божья? Именно так. А тем ли людям предназначена? Изуку снова засмеялся, расхохотался, прижимая дрожащие руки к впалому животу и пачкая грудь кровью. Изуку, не поддавайся козням Дьявола! Он хочет сбить тебя с праведного пути! Инко стояла сзади, прямо за левым плечом, и ванная снова наполнилась хохотом. Не это ли ложный путь? Путь покорности и терпения? – Почему я должен терпеть, пока они жируют? Почему я должен ждать чьей-то милости? Почему ты сделала меня таким?! Инко не ответила, она исчезла так же внезапно, как и появилась. Изуку брёл по коридорам больницы с опущенной головой, он старался не показываться людям, стыдился себя, но резкий звук заставил отшатнуться и повернуться. Сквозь запотевшее стекло был виден человек. Измождённый, выцветший и худой, как жертва войны. Он пытался кричать и бил стекло кулаками, но Изуку не слышал ни слова. Незнакомец задрожал, его ноги подкосились, и он ухватился за ручку двери, начиная дышать на стекло, а после вывел на нём корявые, едва читаемые слова. «Убей меня». Таков был их конец. Вера запрещала убивать таких, как они: разлагающихся заживо, мучающихся и жаждущих избавления от мучений. Лекарства лишь продлевали агонию, и Изуку знал, что и сам скоро окажется в этом крыле. В крыле онкологических больных на последней стадии. В «крыле скорби». В тот день ответы сами пришли в голову. Они пришли внезапно, будто молния угодила точно в темечко, расползаясь разрядами по всему телу. Так жить нельзя. Это не жизнь, это – жалкое существование, конец которому в общей могиле на окраине города. Не будет и после смерти собственного угла. Такие, как он, нашлись сразу. Анонимные форумы на сайтах, общие страхи, общие цели. Эти люди просто коротали время в ожидании конца. Изуку помог им поверить, что в жизни можно совершить ещё много полезного, а диагноз – это не просто билет на тот свет. Это шанс, это лекарство от страха. Чем можно было напугать человека, который стоял обеими ногами в могиле? Совершенно ничем. И это было их козырем. Настоящий отряд самоубийц, вышедший на тёмный путь ночного города. Появились и деньги, и слава, но это уже не имело никакого значения. Изуку скрывал боль за улыбкой, как делал с самого детства. Он улыбался в лицо смерти, смеялся над угрозами и воодушевлял таких же, как и он сам. Людей без надежды на спасение. Бог не покарал тех, кто этого действительно заслужил, он посмеялся прямо в лицо, посмеялся над покорностью, над кротостью. И Изуку посмеялся в ответ, он намалевал улыбку на своём бледном, как бумага, лице, стараясь показать, как же смешно выглядят эти богатые и порочные люди. Изуку убивал их. Приходил в окружении своих товарищей и убивал лично каждого, кто когда-то посмел сломать его жизнь. Пытал, напоминая обо всех избиениях, хохотал и видел в перекошенных лицах всё ту же насмешку, вырезал эту насмешку ножом, разрезая уголки рта, и заставлял кричать, разрывая щёки. – Почему же ты больше не смеёшься? Смейся! Срок, отведённый врачами, подходил к концу, обезболивающие уже не помогали, и мозги жарились каждую секунду, каждый миг, доводя до судорог, до воя и беспомощных криков боли. Но остался лишь один человек. Катсуки Бакуго. Лучший друг, который вытер ноги обо всё, что было дорого им обоим. Катсуки Бакуго работал в полиции. Ему практически всегда удавалось поймать Изуку, но удача была на другой стороне. У него не было богатства, славы или семьи. Он был таким же, как и Изуку, за исключением здоровья. Боль становилась невыносимой, пришлось через чёрный рынок доставать морфий, который позволял забыться. Морфий помогал снова увидеть мир в красках, он разрушал организм, но Изуку было плевать. Осталось совсем немного, осталось чуть-чуть потерпеть, и боли не будет, она сгорит вместе со всеми надеждами и мечтами. Достать взрывчатку было не так уж и сложно, найти смертников и того проще. Каждый человек из окружения Изуку готов был умереть в любой момент. Таково было их самое сильное желание. Без боли, без агонии. Они не хотели в мучениях подохнуть в канаве или сгнить в больнице. Катсуки получил короткое анонимное послание, которое невозможно было игнорировать. Он знал, что будет следующим, чувствовал нутром, успел разгадать эту несложную головоломку, и догадался, что преступник убивает его друзей. Но вот причина… Причину он вряд ли помнил. «Приходи на заброшенную стройку, и узнаешь, кто за всем этим стоит. Если не придёшь, в городе станет на одну больницу меньше». И Катсуки пришёл, прокрался в здание, держа наготове своё табельное оружие. Изуку наблюдал за каждым его шагом, подрагивал в предвкушении. Старый друг, лучший друг, предавший друг. Другой, более жестокий и злой двойник по правую руку усмехнулся, и из уголков его рта побежала кровь. Помнишь, Изуку? Ты ведь даже любил его когда-то? Дорогой Каччан был таким милым, когда предлагал тебе выйти за него замуж, когда вы были ещё сопливыми малышами? Помнишь его поцелуй? Помнишь его губы? Помнишь, как он рычал, избивая тебя? Помнишь. А помнишь, за что? Изуку помнил причину. Просто однажды он по привычке подсел к Катсуки на перемене, и тут же оказался на полу, оглушённый криками. – Да точно! Вылитый гомик! – просто слух, пущенный кем-то, в один момент испортил жизнь. – Отвратительно, – прошипел Катсуки, и в его глазах не было ненависти или презрения. Был страх. Страх, что кто-то узнает об их связи. Страх оказаться в опале у собственных друзей. Изуку же предпочёл терпеть, глотая слёзы боли и обиды, душа внутри злобу и ненависть. Ненависть ведёт к саморазрушению, Изуку. Ненависть нельзя было просто задавить внутри. Нельзя было просто заставить её исчезнуть. Она копилась годами, разъедая сердце и душу, и сформировалась в нечто отдельное, тёмное и яростное, сжигающее всё на своём пути. И не было ничего, что могло бы её остановить. Катсуки быстро нашёл путь наверх – в западню, и усмехнулся, увидев Изуку в привычном уже гриме. – Ты что, чёртов клоун? – в ответ лишь молчание и короткий смешок, переросший в смесь рыданий и хохота. Это было нелепо. Изуку заманил его сюда, чтобы поставить перед выбором, который в любом случае станет смертельным для обоих, но что-то в душе противилось, и секундное осознание заставило практически корчиться на полу от смеха. Любовь осталась жива. Она затаилась в закоулках души от всепоглощающей ненависти и просидела там долгие двадцать лет. И умерли они в один день – так заканчивались все сказки. Катсуки не стал ждать, он быстрым и выверенным движением опрокинул Изуку на холодный твёрдый пол, чем вызвал ещё один приступ смеха. Голова начинала раскалываться, но очередной укол морфия привёл бы к передозировке. Слишком простая смерть, которая не приведёт к нужному результату. Изуку не хотел просто умереть, он хотел забрать с собой и тех, кого не постигла Кара. Катсуки был последним. Пальцы судорожно сжали простенький мобильный телефон. Рука с пистолетом дрогнула, и дуло сместилось чуть правее – он заметил и понял. Прими смерть, Изуку, не уноси больше жизней, ты и так заслужил эту Кару, не увеличивай грех. – Заткнись! Это ты во всём виновата! – Катсуки непонимающе распахнул глаза, но не смутился, стискивая зубы и рыча. – Где взрывчатка? Говори, кто ты?! Отвечай, чёрт тебя подери! – Изуку только посмеялся в ответ, закатывая глаза от боли и глядя в собственное лицо окровавленного двойника. Ты знаешь, да? Он должен ускорить наш конец, Изуку. Никто другой. И умерли они в один день, помнишь? Всё верно, и этот день наступил. – Изуку. Вернее, Деку. Ты же помнишь меня, верно, Каччан? – на лице Катсуки промелькнуло узнавание и страх. Тот самый страх, который плескался в день, когда всё началось. – У тебя есть выбор. Либо мои люди по сигналу подрывают это здание, либо я взорву этим детонатором одно из крыльев больницы неподалёку. Выбирай: твоя жизнь, или жизнь сотен ни в чём не повинных людей. Выбор был очевиден. Но Катсуки ещё пытался найти лазейку. – Я сейчас просто вышибу тебе мозги, и никто не пострадает, – на его губах появилась торжествующая усмешка. Изуку засмеялся, запрокидывая голову. – Оба здания буквально кишат моими людьми, Каччан. У каждого из них есть доступ к взрывчатке. Ты думаешь, что можешь обыграть меня? Нам нечего терять, понимаешь? Мы – живые мертвецы. В моей голове опухоль размером с бейсбольный мяч, неужели ты хочешь запугать меня пулей? В глазах Катсуки был самый настоящий страх. Страх смерти и позора в случае, если он оценит свою жизнь превыше жизней сотни других людей. Щёлкнул предохранитель, Катсуки отстранился и провёл запачканной в пыли рукой по волосам. Изуку не смеялся, понимая, что на принятие ситуации нужно время. Но выбор здесь был очевиден. – Каччан, ты ведь когда-то очень давно звал меня замуж, помнишь? И умерли они в один день. Наша сказка должна закончиться так же, – Изуку поднялся и, пошатываясь, подошёл к Катсуки, схватил его за грудки и прижал к себе, целуя. Боль пульсировала в голове, отдавалась агонией в каждой клеточке тела. Огонь был нестрашен, он ласкал кожу и внутренности каждый день, будто давая почувствовать последние мгновения некогда праведной жизни. Катсуки выбрал смерть, и Изуку улыбнулся, снова заставляя края губ треснуть и закровоточить. – Это правильный выбор, Каччан. Последние секунды были пустыми и бессмысленными. В голове была только пустота и боль, пожирающая мозг. Перед глазами снова появилась мать, качающая головой и плачущая. Изуку не было жаль. В сотнях метров от них его люди выводили из крыла скорби медицинский персонал, силой заставляя их бросать в палатах безнадёжных больных. Выбора, как такового, и не было. Катсуки лишь пожертвовал собой, чем очистил свою душу от предыдущих прегрешений. Но Изуку хотел не только этого. Он хотел спасти тех, кто был прикован к постелям без возможности уйти достойно, без мучений. Его губы растянулись в улыбке, а большой палец дёрнулся и надавил на нужную кнопку.