Месяц из жизни нейтрального города

      Милония была сонным городком на берегу реки. Та брала начало где-то в горах и шумным водопадом обрушивалась на землю, испуская холодный искрящийся пар. Её вода — горькая, с металлическим привкусом — не могла напитать ни окрестности, ни жителей Милонии, и лишь редкие дожди становились залогом скудного урожая. Старая мельница с тремя лопастями, вращаемыми ветром, который в этих местах бушевал круглый год, работала почти без перерывов — вот только молоть было нечего.       По вечерам, едва солнце заходило за горизонт, люди уже готовились ко сну: свет в неказистых домишках, чуть не налепленных друг на дружку, меркнул, и город погружался во тьму. Гулкая тишина, возникавшая после полуночи, изредка прерывалась плачем детей и кашлем стариков.       Одна только таверна круглые сутки оставалась сосредоточением жизни Милонии. Здесь проводили время защитники городского гарнизона — пара ополченцев и сквайр. Но если ополченцы были обычными горожанами, заматеревшими в пьяных драках, то сквайр обучался владению мечом с детских лет.       — Я б-бы… я бы рыц-царем стал! — он ударил кулаком по столу, отчего часть пива выплеснулась из кружки. — Под-дарили бы скакуна — ик! — гнедого, хорошего… Зн-наете, каково плестись з-за рыцарем на — ик! — пегасе? То-то же! Хотя хор-рошо, что я тогда шёл позади…       Ополченцы слышали эту историю уже раз двадцать, но не перебивали, думая о своём. А сквайр тем временем воодушевлённо рассказывал молчаливым товарищам, как путешествовал в отряде сэра Эдвина вместе с лучником и послушницей. Лучника он недолюбливал за браваду, а к послушнице относился с интересом, но та держалась отстранённо и лишь бормотала молитвы себе под нос. Сэр Эдвин, по словам сквайра, был прямо-таки образцовым рыцарем: он с заботой относился ко всем членам своего небольшого отряда и всегда стремился помогать страждущим. Последнее-то и сыграло с ним злую шутку.       Жители одной из имперских деревень пожаловались на то, что в окрестностях поселились неведомые чудища — пастухи и охотники перестали возвращаться домой. Едва узнав об этом, Эдвин решил избавить бедолаг от угрозы. Лучник раньше всех почуял неладное: шорохи издавали вовсе не листья в этом странном лесу, а темно здесь было не только из-за густых крон деревьев. Он же и стал первой жертвой той твари — гигантского паука.       Эдвин принял на себя следующий удар, но, в отличие от лучника, скончался не сразу: его тело неестественно согнуло от судороги, из прокушенной руки с глухим звуком выпал меч. Живший с наивной верой в то, что добро обязательно побеждает зло, он погиб с выражением искреннего удивления на лице. Не помня себя, сквайр бросился прочь, а паук тем временем пополз к замершей от ужаса послушнице. Короткий истошный визг — и тишина, полнящаяся мириадами шорохов.       Сотни горящих глаз в лесном сумраке и шелест вязкой паутины под ногами. От них было не спрятаться. Он сам не знал, как смог выбраться из этого паучьего леса; быть может, Всевышний в тот день решил взять под своё покровительство бедного мальчишку-сквайра.       В города Империи дорога ему была заказана: дезертирство здесь жестоко каралось. Так сквайр и оказался в Милонии — тихом городке, который придерживался нейтралитета. Никто не стал задавать ему лишних вопросов, и уже спустя несколько дней его приняли в защитники гарнизона.       — За доблесть сэра Эдвина! — выкрикнул сквайр и залпом допил оставшееся пиво. В его глазах блестели слёзы.       Ополченцы следом осушили свои кружки. Им было плевать за кого пить — хоть за сдохшего рыцаря, хоть за Бетрезена, пока угощает этот полоумный.       И никто из них не заметил странного типа в плаще, проскользнувшего во двор таверны. Осторожно заглянув в окно, он окинул их оценивающим взглядом и скрылся в ночной мгле.

***

      Имперцы напали на Милонию рано утром. Еë защитники мало что смогли противопоставить тяжеловооружённому отряду: охотники на ведьм быстро расправились с ополченцами. Сквайра, который попытался сбежать, поймали и повесили прямо на площади; его тощее тело в потёртых доспехах тут же облепили жадные до мяса вороны.       Рыцарь, захвативший Милонию, представился Тефасом. Наверное, именно так выглядел пресловутый сэр Эдвин: давно не стриженые тёмные волосы с проседью, густые брови и иссечённое шрамами лицо. Окинув усталым взглядом собравшихся жителей города, Тефас начал рассказывать — медленно, с расстановкой — о том, что Империя вступила в войну с Легионами Проклятых. Милония станет стратегически важным пунктом и, несомненно, будет хорошо защищена. Но пока…       Он замолк и отошёл, уступив место другому человеку. Все как один уставились на дряхлую фигурку, выглядевшую ещё более жалко на фоне осанистого Тефаса, — кто с недоумением, а кто с сочувствием. Это был сгорбленный старик, сжимавший в руках искривлённую палку, которая совсем отдалённо напоминала посох.       — Э-э-кх, — только и смог вымолвить он перед тем, как зашёлся в приступе кашля. Какая-то сердобольная женщина решила помочь бедняге, но тот оттолкнул её. — Не-е-ет, вы меня не достанете! Вы мою душу не получите, так и знайте! Я, архимаг Юрон, так просто не сдамся!       Старик многозначительно стукнул посохом по земле. Из его основания вырвался сноп бледно-жёлтых молний и тут же исчез, оставив после себя едва ощутимый запах грозы. Толпа испуганно сжалась. Безумец! Но следом возникла другая, более обнадёживающая мысль: раз он может наколдовать молнию, то, стало быть, и с дождём управится.       Впрочем, всё оказалось куда проще. Крылатая девушка с кротким печальным лицом — ещё одна из новоприбывших — произнесла молитву возле старой статуи на городской площади. Толпа ахнула: пожухлая трава вокруг статуи стала сочной и зелёной! Даже старожилы не помнили, когда в последний раз видели настолько приятную глазу растительность.       — С каждым днём плодородие будет распространяться дальше, — пояснила девушка, — до тех пор, пока вся округа не зазеленеет.       — Вот радость-то! — воскликнул кто-то, и его тут же поддержали остальные. — Добрая дева, позвольте нам отблагодарить вас!       Она смущённо улыбнулась, но отказываться не стала. Мельник — заместитель почившего старосты, один из самых уважаемых жителей Милонии — с благоговейным трепетом вручил ей эликсир коры дуба. Зелье досталось жителям Милонии после недавнего набега гоблинов; зеленокожие оказались столь глупы, что даже не догадались выпить его, прежде чем напасть. Так бы, может, и прикончили кого-нибудь из защитников города.       Эликсир незаметно перекочевал из рук благодетельницы в карман сэра Тефаса: ему он пригодится больше, чем одинокому и оттого беззащитному архангелу. Сейчас Империя переживала не самые благополучные времена, поэтому даже на сопровождении жезлоносцев приходилось экономить, что уж говорить о закупке магических зелий и подготовке достойных защитников гарнизона. Состояние Юрона, потерявшего остатки разума в боях с демонами, вызывало у людей вполне оправданную тревогу. Впрочем, фокус с озеленением явно пришёлся жителям Милонии по душе — Линуаль куда лучше справилась с ролью доброй спасительницы, чем сам Тефас. Это оттянет неизбежный бунт на какое-то время.       Он рассеянно почёсывал подбородок, пока парочка местных охотников, воодушевлённых появлением слушателя, рассказывала про окрестные земли. Кое-что полезное из болтовни этих остолопов можно было вычленить: леса кишат гоблинами, а речные русалки пару раз утаскивали неосторожных рыбаков. Гоблины частенько соседствуют с орками, но где русалки, там и могущественный кракен; нехитрая логика подсказывала Тефасу, что за реку лучше пока не соваться. А вот если перебить всех лесных обитателей, то и город можно будет обезопасить.       Хотя кого он обманывал? Гораздо больше его заботили трофеи и золотые рудники, которые могли скрываться в этой чащобе.

***

      На следующий день имперцы покинули Милонию. Стояла прекрасная погода: яркое солнце заливало светом сочную зелень и сонмы голубых, белых и сиреневых цветов, покрытых росой после ночного дождя — первого за долгие месяцы. Отощавших, уже отвыкших от столь свежего воздуха коров и овец вывели из хлевов на пастбища, и пока горстка бедняков лихорадочно вырывала и жевала траву наравне со скотом, пачкаясь в земле и едком соке, более обеспеченные горожане готовились собирать урожай. Казалось, Милония ожила. Всеобщее ликование не мог нарушить даже чокнутый маг, бесцельно бродивший по узким улочкам, бормоча проклятья в адрес невидимых врагов.       — Наконец-то наступила светлая полоса для всех нас, а, Абсалон? — лениво протянул мельник и закусил травинку.       — Да-а-а… — Абсалон зажмурился, вдохнул полной грудью пьянящий воздух и расплылся в улыбке, так странно смотревшейся на его иссохшем, будто обескровленном лице. Даже голос Абсалона, трескучий и монотонный, напоминал суховей. — Жаль, Берты с нами уже нет. Она так любила эти глупые цветы. Представляешь, сразу после дождя бегала их искала, все ноги в росе застужала! — он горько усмехнулся, уставившись куда-то вниз, на землю. — И ведь не объяснишь дурёхе, что цветы не грибы, потерпеть надо… Всем нам надо было только потерпеть.       Время шло незаметно, и вот уже с захвата Милонии имперцами прошло две недели. Под их руководством из деревьев, окрепших после молитвы архангела, сделали ворота, и теперь в городе стало ещё безопаснее. Дважды отряд Тефаса возвращался сюда, чтобы подлатать раны: зеленокожие за свои леса стояли насмерть. Звонкоголосая Нетта, дочь травника, организовала лазарет в отцовском доме, где ставила на ноги обессилевших воинов. Тем явно льстило такое пристальное внимание. Лишь Тефас чуть насмешливо фыркал, когда Нетта в очередной раз обрабатывала рану на его голове; впрочем, это не мешало ему украдкой любоваться сосредоточенным лицом юной травницы и длинными каштановыми косами, щекотавшими его руку своими кончиками.       — Вы ведь не оставите нас, господин Тефас? — закончив с перевязкой, вдруг спросила она.       — Я не смогу бывать здесь часто, милая, но должен признать, что твои навыки врачевания не уступают дару архангелов, — Тефас бережно обхватил запястье Нетты и потянул к себе, чтобы коснуться его губами. Та вся вспыхнула и сжалась, потупив взор. — Твой отец смог бы отпустить тебя с нами? Хорошие целительницы в Империи всегда в почёте.       — Отец… он… Я не уверена, — взгляд Нетты забегал по полу, тонкие девичьи пальцы неосознанно стали покручивать кончик косы. Вдруг она вскинула голову, и Тефас увидел жаркий блеск в её карих глазах. — Но мы ведь стали частью Империи, правда? Даже здесь, в Милонии, я смогу быть полезной! Отец всегда говорил, что я быстро учусь…       Нетта в изумрудно-зелёном платье с широкой юбкой, которое Тефас привёз ей после второй вылазки в орочьи земли, стояла у городских ворот, маша рукой уходящему отряду. Чувства, переполнявшие травницу, придавали особое очарование каждому её движению. Отец Нетты, Симон, стоял рядом, опираясь на деревянную палку; коренастый, он был немногим выше своей дочери. Старый травник не слишком-то верил доброте Тефаса, но не мог не согласиться с тем, что благодаря имперцам наконец-то пополнил свои запасы: горечавка для заживления ран, сердечник от судорог, ветреница, способная излечить даже паралич, — всё это поможет и жителям, и защитникам города.       Симон украдкой покосился на одинокую фигуру архимага. Тот неподвижно стоял на площади, таращась в пустоту, и, если хорошенько приглядеться, можно было заметить, как его била мелкая дрожь.       «Чокнутый, как пить дать чокнутый!» — эта назойливая мысль беспокоила Симона с самого первого дня, как имперцы взяли Милонию под контроль. Он отвернулся и тряхнул головой. Нетта, будто почувствовав тревогу отца, крепко, но бережно сжала его руку, и пылкая девичья уверенность вселила надежду в сердце старика.       «Справимся, переживём».

***

      Кроваво-красные облака душной пеленой обволакивали небо. Пока они далеко, слишком далеко, чтобы их заметили эти деревенские невежды, но достаточно близко, чтобы их видел он — Юрон. Ему даже не надо было поднимать голову — едва уловимые порывы раскалённого воздуха касались лица, и в звенящей полуденной тишине он слышал голоса тех, кто мечтал дотянуться до него, пленить душу и тело. Тени сгущались, собираясь в смутно знакомые образы…       «Бе-е-е-ездна взыва-а-а-ает, — нараспев тянет она и улыбается, давно забытая, но всё ещё желанная. Её губы растягиваются всё шире и неестественнее, трескаются до окровавленных мясистых ниточек, обнажая клыки, но Юрону почему-то совсем не страшно. Бледная ладонь скользит по его исхудавшей шее вниз, больно цепляясь когтями за морщинистую кожу, и одним движением распахивает полы мантии. — Хо-о-очешь, провожу тебя-я-я?»       Ответ замирает на выдохе — и снова тёплый туманный вечер, не то сон, не то явь. Пахнет летним зноем и разомлевшей рекой, тихо стрекочут цикады, и она лежит под ним на траве, лукаво улыбаясь. Далеко не красавица — так о Фаре говорили в деревне: но сейчас, с раскрасневшимися щеками и приоткрытыми в ожидании губами, она кажется Юрону настоящей чаровницей. Он наклоняется ближе, проводит ладонью по её мягким волнистым волосам и медленно целует. Фара жмурится от удовольствия, словно кошка, а едва открывает глаза, как у Юрона опять — как тогда, шесть лет назад, — перехватывает дух. Они насыщенно-голубые, почти синие, с плавным переходом цвета от радужки к зрачку. У мерфолков такие, должно быть, а не у людей; недаром она предложила встретиться на берегу. По небу проплывают мелкие облачка, и от блеска вечернего солнца зрачки Фары сужаются и вновь расширяются — тихо плещется река, в которую погружается заворожённый Юрон.       Горячо, влажно, скользко. Воздух ничуть не свежеет: от духоты горят щёки, а следы поцелуев запекаются на теле, словно клейма. В их последнюю встречу Юрон намерен заполучить всё, поэтому сперва действует неспешно, сдерживая её желание и собственное. Но глаза напротив, когда-то сощуренные в насмешке при виде хилого ученика, теперь так доверчиво распахнуты, что остаëтся лишь безвольно подчиняться, наращивая темп. Как вода, что превращается в вино, их чистая синева наполняется липкой пленительной чернотой; Юрон уже задыхается, но так и не видит золотистого песка на дне реки. Мир вокруг темнеет от глубины, а звуки становятся всё глуше — не слышен даже близкий, будто предупреждающий о чём-то гром.       «По-о-омнишь, что было дальше?»       Их деревня, крошечный зелёный островок в степи, сгорела в ту ночь дотла. Юрон едва спасся, бежав вместе с отрядом, который должен был сопроводить его, одарëнного чародея, до столицы. В повозке не нашлось места ни для родителей, уже давно отживших своë, ни для отчаянно кричавшей Фары.       Дрожащая рука по-прежнему сжимает посох. Юрон стоит у ворот и осоловело смотрит, как цветы за ними иссыхают и обращаются в пепел.       — Я не сдамся без боя, — шепчет он себе под нос. — Вы не получите её, не получите…       Огненная вспышка озаряет округу, и из портала выходит грузное фиолетовое нечто — тот, кому не нужны широкие крылья, чтобы настигать своих жертв. Не-Фара с чёрными, будто выжженными глазницами звонко смеётся.

***

      Тело Юрона обнаружили только вечером — старый пастух, возвращавший скот в хлев, увидел его в зарослях возле ворот. В животе безумного архимага зияли две дыры, а затылок был разбит, как после падения с высоты. Старший из охотников, Бернард, утверждал, что это дело рук белиарха — могучей твари, которую призывают из самой преисподней, чтобы убить человека: спастись от неё можно лишь дождавшись рассвета или укрывшись в городских стенах.       — То есть оно… не пройдёт сюда? — спросил мельник у Бернарда. — Так почему же он?..       Тот лишь молча пожал плечами и покосился в сторону группы крестьян, хоронивших бесславного защитника. Кое-как вытащив посох из его окоченевших рук, крестьяне закинули труп в наспех выкопанную яму и присыпали землёй.       Тем временем остальные горожане, созванные мельником, собрались на площади, прямо возле статуи — хрупкого символа надежды на спасение. Никто из них не ожидал нападения: с прибытием имперцев прекратились даже мелкие стычки с гоблинами, которые раньше то и дело пытались напасть на Милонию, но, не умея объединять усилия, каждый раз терпели поражение. Новый же противник был куда опаснее.       Отряд Тефаса направился за реку, поэтому рассчитывать оставалось только на себя. Из всех горожан решили отобрать самых крепких и способных, которые сумели бы отстоять Милонию, и вооружить тем, что ещё осталось в закромах. Вызвались семеро: сын старосты — совсем ещё мальчишка, — пара крестьян, вся троица охотников и угрюмый хозяин таверны, которому, казалось, после гибели постоянных посетителей уже нечего было терять.       Закатное солнце уже скрылось из виду; когда в темноте, сгущавшейся за воротами, вспыхнуло пламя, люди сперва понадеялись, что вернулся Тефас.       — Сюда! Все сюда!       Вдруг между пучками травы и сонмами цветов поползли трещины, из которых, словно зловещий туман, потянулись тонкие струйки дыма. Громкий треск — и прямо под ногами крестьян образовался разлом. Те даже не успели понять, что произошло, как провалились прямо в кипящую лаву.       Горящие ворота рухнули под ударом каменной глыбы, и сквозь дым показалась фигура крылатого демона, вооружённого огненным мечом. Его сопровождала горгулья и воин-человек — заклеймëнный, с безумными глазами и жутким оскалом, сжимающий в руках короткие топоры. За ними брёл мужчина в балахоне, носивший череп козла как шлем, а позади, замыкая жуткую процессию, — босоногая женщина в плаще с капюшоном.       — Приветствуем вас, люди, — вдруг обратилась она к горожанам и сняла капюшон. Её светлое лицо обрамляли чёрные волосы, а в глазах горел бледно-красный огонь, словно напоминая о её демонической природе. — Теперь этот город принадлежит нам. Если не станете путаться под ногами — оставим вас в живых. Хотя, — её губы растянулись в жуткой ухмылке, и она переглянулась с крылатым демоном, — кажется, это будет как-то… скучно. Слишком скучно!       Женщина резко выхватила из-за пояса кинжал и, выкрикнув что-то, начертила им светящийся символ в воздухе. Охотник Бернард, целившийся в неё из лука, вдруг закричал тонким голосом и прямо на глазах у соратников обратился в беса.       — Vae victis! — провозгласила она. — Да начнётся жатва!

***

      — Пустите!       Одержимый в ответ только ощерился: одной рукой он толкнул травницу на деревянный стол посреди комнаты, другой — задрал её юбку. Нетта отчаянно пыталась отбиться, но он навалился на неё, придавив к столу, и стиснул тонкие запястья до хруста.       — Лучше не дёргайся, — выдохнул он ей прямо в лицо, — а то ненароком сломаю тебе что-нибудь.       Колдунья не соврала: то ли утоляя жажду крови, то ли действуя из жестоких практических соображений, демоны, получив подкрепление, начали истреблять всех жителей города, которые не показались им ценными. Мельник попытался откупиться от них посохом архимага, но его всё равно убили, а дом разграбили. Из тех, кто вызвался защищать Милонию, в живых оставили лишь хозяина таверны: видно, к пойлу демоны были неравнодушны. За Симоном пришли одержимые, чтобы, невзирая на плач и мольбы Нетты, увести его в опустевший дом мельника. Одному из них приглянулась травница, и он решил задержаться.       — Отпусти её, — раздался вдруг женский голос. Нетта приподняла голову и увидела у входной двери колдунью.       — С чего бы это? — одержимый скривил губы. — Мне может приказывать только герцог Загамон.       — С того, что я передала тебе его приказ, идиот. Проваливай. И штаны подтянуть не забудь.       Насильник нахмурился, тихо ругнулся и слез с Нетты. Напоследок бросив презрительный взгляд в сторону колдуньи, он вышел из дома, и травница осталась наедине с неожиданной спасительницей.       — Спасибо…       — Твой отец сказал нам, что ты неплохая целительница, — словно не услышав благодарности, задумчиво произнесла колдунья. — Это будет нам полезно.       — Отец? — Нетта вздрогнула и соскочила со стола. — Как он? Прошу, позвольте мне хотя бы быть с ним рядом!       Колдунья усмехнулась: она попала в самую точку.       — Меня зовут Интхадар. Клянусь: ни его, ни тебя не убьют, если ты будешь исцелять наших раненых.       В очередной раз она убедилась в том, как же легко манипулировать родственниками. Стоило ей предложить бедному старику заняться сбором лекарственных трав, чтобы демоны оставили в живых его дочь, как тот без колебаний согласился. Оставалось лишь держать их в разных местах, не допуская контакта, и тогда всё пройдёт гладко.       — А остальные жители? — вдруг спросила Нетта. — Я прошу вас прекратить эти бесчинства! Если никто не будет страдать и Милония продолжит жить в покое, то я соглашусь!       — Ну надо же, какая ты благородная! Что ж, посмотрим, успею ли я кого-то спасти… — нарочито медленно протянула Интхадар.       — Прошу, быстрее!       Интхадар приподняла подбородок Нетты и кинжалом вычертила треугольную метку у неё на лбу — совсем такую же, как у себя. Травница зашипела от боли и потянулась было вытереть кровь, но вдруг поняла, что та не стекает по лицу, а словно впитывается в этот кинжал.       — Ну вот и всё, — Интхадар отпустила её. — Как я и обещала, ни тебя, ни твоего отца никто не тронет. С этой минуты можешь готовиться к работе — скоро сюда прибудет несколько раненых.

***

      Пускай крылатый демон, которого одержимый назвал герцогом Загамоном, и был предводителем главного отряда, именно Интхадар занималась городскими делами. У Нетты появились догадки на этот счёт: наверняка дело было в том, что колдунья больше остальных демонов похожа на человека и потому внушает доверие. К тому же Интхадар сдержала обещание: больше ни одного горожанина не пострадало. Нетта даже сумела договориться с ней о том, чтобы им оставили часть плодородной земли для посевов и сбора урожая.       Также демоны взялись за укрепление города. Чтобы лучше держать оборону, было решено заменить повреждённые стены на каменные и оставить небольшое пространство для ворот: если кто-то и сумеет пробиться внутрь, то сразу окажется окружён. Горгульи доставили, обтесали и уложили каменные глыбы; от магического жара лавовых источников, окружавших город, они накрепко сплавились друг с другом, образовав прочную кладку. Новые ворота крестьяне сделали из остатков имперской древесины.       Пускай демоны и были жестоки, ради собственной выгоды они могли идти на уступки, и оставшиеся жители Милонии старались этим пользоваться.       Нетта работала не покладая рук, перевязывая раны, накладывая шины и делая припарки с травами, которые приносила Интхадар. Даже спустя две недели та не позволила ей встретиться с отцом, ссылаясь на то, что и так многое для неё делает. Раскладывая в перерывах душистые пучки трав, Нетта успокаивала себя тем, что он хотя бы жив.       «А жив ли господин Тефас?»       Её тонкие пальцы ловко закручивали шнурок вокруг пучка травы — получалась куколка, простенькая копия самой Нетты в её изумрудной юбке. Из другого пучка она мастерила рыцаря и его верного пегаса, которого ей как-то раз довелось даже погладить.       Интересно, что скажет господин Тефас, узнав, что она сумела сохранить город? Даже сама Интхадар признавалась, что именно благодаря стараниям Нетты уговорила остальных демонов оставить горожан в покое. Та знала: Милония была частью Империи, и им оставалось лишь ждать её освобождения.

***

      — Умрите же, исчадия ада!       Берсеркер захрипел и потянулся за топором, чтобы подло ударить в ноги, но инквизитор оказался быстрее и метким ударом булавы размозжил ему голову.       Новые ворота оказались недостаточно крепкими, чтобы выдержать несколько мощных ударов тарана: имперцы быстро вошли в город. Интхадар планировала поодиночке превратить нападающих в бесов, но против инквизиторов её колдовство оказалось бессильно. Замешкавшись, она судорожно искала новые цели, но путалась из-за мельтешивших тут и там жителей города, чем и воспользовался притаившийся в тени ассасин.       Нетта, глядевшая на бой из окна дома, ощутила резкую боль в голове. Дотронувшись до лба, она поняла, что клеймо исчезло.       «Значит, теперь моё обещание потеряло силу? Теперь я свободна?»       Столько всего ей хотелось объяснить и рассказать Тефасу, так хотелось наконец обняться с отцом! Она пригладила пушистые волосы, расправила юбку и вслед за остальными горожанами выбежала из дома.       — Господин Тефас! Господин Тефас, это я, Нетта!       Тот, сражавшийся с герцогом, эффектным ударом отрубил ему голову и смахнул кровь с меча.       — Добейте бесов и осмотрите выживших, — приказал он инквизиторам. — Может, среди них ещё остались приспешники Бетрезена.       — Господин Тефас! — Нетта набросилась на него и чуть не обняла, но в последний момент засмущалась. — Как же я рада, что вы вернулись! Здесь скоро всё будет по-прежнему, наконец-то всё будет по-прежнему!       — Сэр, прошу, отойдите! — вдруг крикнул один из инквизиторов. — Эта… женщина — ведьма!       — Ведьма?.. — в унисон повторили Тефас и Нетта. Под взглядом инквизитора её пропавшее клеймо медленно проступало и жглось, будто Интхадар чертила его заново.       — Постойте! — вышла она из оцепенения. — Я не ведьма! Наоборот, это сделала со мной колдунья!       Инквизиторы схватили её за руки и потащили к столбу — тому самому, на котором почти месяц назад повесили сквайра.       — Господин Тефас, послушайте! Я делала всё ради Милонии, ради её жителей и светлого будущего! Мы ведь знали, что вы вернётесь, и ждали вас каждый день!       Крепкие мозолистые руки инквизиторов ловко закручивали верёвку вокруг столба, привязывая к нему Нетту. Та визжала, брыкалась ногами, но никак не могла вырваться из их хватки.       — Тефас! Те-е-ефа-а-ас!       Тот опустил глаза. Его тело обдало жаром, и он увидел, как в отражении меча начали поблёскивать языки пламени.       — Помогите! Помогите, молю! Отвяжите меня-я-я!       Огонь разгорался, потрескивали дрова, выбрасывая искры в разные стороны.       — Те-е-ефа-а-а-ас!       Пахло гарью и палёным мясом. Нетта кричала, силясь сквозь едкие слёзы разглядеть рыцаря, в которого так отчаянно верила. Она судорожно кашляла от дыма, со свистом вдыхала раскалённый воздух, еле слышно хрипела, а потом, наконец, затихла.       Тефас так и не посмотрел на неё.       — Мы отправимся на запад и продолжим оттеснять демонов, пока все они не вернутся в преисподнюю, к своему создателю, — обратился он к горстке оставшихся жителей. — Гоблинов мы добили, но они говорили что-то о том, что к ним идёт подмога, поэтому в течение нескольких дней сюда прибудет отряд следопыта. Город будет под его защитой. Поверьте, люди, больше вам нечего бояться!..       Когда наконец потух костёр, сквозь расщелины в застывшей лаве вновь пробилась зелёная трава — словно символ того, что жизнь приспособится к любым условиям. Абсалон, по-старчески кряхтя, присел на корточки и провёл рукой по нежным молодым стебелькам цветов.       «Эх, Берта, опять ты не дождалась… Интересно, а где же теперь та девица с ангельскими крыльями?»

***

      Найджел шëл по тропе, тревожно озираясь. В левой руке он сжимал лук, а в правой — стрелу, наконечник которой ещё утром смазал крепким ядом. Следопыт пробирался через лес уже добрые сутки и, пускай за всё это время не повстречал даже мелкого гоблина, оставался настороже. В гильдии его предупредили о том, что весь путь до города ему предстоит пройти в одиночку — все мало-мальски годные бойцы были брошены на битву с демонами. Тогда Найджел, чуть поколебавшись, согласился, а теперь невольно прикидывал свои шансы на выживание в случае, если столкнётся с шайкой мстительных зеленокожих или призванной гончей.       «Я не трус, я просто всегда начеку!»       Он усмехнулся, вспомнив, как гильдия отправила его с друзьями на первое учебное задание. Им приказали остановить банду воров, каждую ночь похищавшую куриц в одной деревне, а этой бандой оказалась голодная лисица. Когда в темноте она выскочила прямо на Найджела, тот так перепугался, что чуть не выронил заготовленную стрелу, но единственный из всех успел выстрелить и попал точно в голову. Мать посмеялась, когда он рассказал ей эту историю, но всю неделю потом ходила гордая. Прошло три года, началась война с демонами, и эта гордость всё чаще стала сменяться тревогой. Узнав, что Найджела отправляют на защиту пограничного города, мать долго плакала, а потом, собравшись с духом, на последние деньги купила у странствующего торговца зелье лечения.       «Возьми его, и да поможет тебе Всевышний!»       Крохотный синий пузырёк оказался увесистым, и Найджел правой рукой аккуратно придерживал его, чтобы не выпал из мешочка на поясе. Пускай в глубине души он надеялся, что зелье ему пока не пригодится, в голову всё равно лезли беспокойные мысли. Что-то здесь было не так… Если верить информации от гильдии, идти оставалось всего ничего — к вечеру он должен был добраться до города. Но солнце уже клонилось к закату, а лес и не думал заканчиваться. Наоборот, он становился только гуще: тропу, проложенную отрядом сэра Тефаса, с обеих сторон обступили деревья и заросли колючих кустарников. Из-за них здесь было темнее, чем снаружи, и небо казалось далёким кусочком света.       Найджел замедлил шаг и затаил дыхание, прислушиваясь к шорохам вокруг. Рука, лежавшая на мешочке с зельем, крепче сжала стрелу. Почему этот лес такой дремучий? Неужели он вышел на тропу зеленокожих? Нет, следопыт хорошо запомнил карту пути, да и его предшественник специально вырубил пометки на деревьях. Прямо перед Найджелом стояло такое дерево — чуть покосившееся, с грубо содранной корой. Он подошёл ближе, прикоснулся к оголённому стволу и ощутил странную ребристость. След… когтей?       Шорохи стали громче, и сердце забилось в панике. Оно было где-то среди деревьев. Найджел озирался, напрягая натренированный взгляд, но только зелень рябила перед его глазами. Лишь когда из зарослей раздался душераздирающий рёв, он понял, что попал в ловушку тролля.       Найджел бежал, спотыкаясь о корни деревьев, цепляясь одеждой за ветки кустарников и репей. Чуть оторвавшись, он на бегу бросил стрелу и повесил на спину лук, чтобы ускориться. Наверное, тролль не ожидал такой быстрой реакции — он отстал уже через несколько минут, но перепуганный следопыт никак не мог остановиться. В суматохе Найджел даже не сразу понял, что направился обратно, в сторону столицы.       Почему отряд сэра Тефаса не остался в городе до его прибытия? Почему этот лес оказался так опасен? Почему он здесь совсем один?..       Найджел остановился отдышаться. Он провалил задание, и возвращаться в гильдию теперь было равноценно медленному и жестокому самоубийству. Оставалось одно — идти куда глаза глядят. Может, удастся податься куда-нибудь?

***

      Солнце в кровавом зареве облаков поднималось над Милонией — опустевшим городком на берегу горной реки.