родственная душа

вагон покачивается, как будто пытается сам повалиться набок и как следует вздремнуть. бродячая собака без постоянного пристанища уголок на сон и часы в беспричинной спешке. «я сегодня опоздаю», — печатает сонхва и ждёт, пока подземный вай-фай соизволит его сообщение отправить. сосед по квартире отзывается сердитым стикером, но смиренно вину хёна принимает. сонхва немного думает и добавляет к предыдущему: «можешь позвать уёна в гости». вместо сердитого стикера в этот раз прилетает радостный. ёсан, видимо, считает символы платными, вот и экономит. в следующем месяце они едва ли наскребут за аренду. придётся искать другие варианты. на окраине города дома новые и прекрасные, но сонхва — выходец из деревни, а ёсан просто сбежал от родителей, и обоим им нужно в мегаполисе выкручиваться. вагон покачивается, уносясь всё дальше и дальше, в его ритме нет ни единой ошибки, и многих клонит в сон здесь. сонхва вот никогда в метро не дремал, наоборот, его замкнутое помещение на рельсах вводит в состояние, близкое к сосредоточенности. спокойствие как выпадение из жизни. измотанные непрестанной жизнью люди с ворохами теней в глазах. серовато-сизые и беспечно трагичные, словно нарочно старающиеся самих себя не замечать. молодой человек в объёмной куртке и надвинутой на лоб шапке падает на сидение рядом так, словно его под колени подрубили. задумчивый сонхва, чей взгляд равнодушно скользит вместе со станциями, захватывает и этот осколок. хрупкие трогательные черты. пирсинг в ушах. и глаза — живые и яркие, несмотря на марево усталости. сонхва отводит взгляд максимально быстро. опасно называть кого-то красивым, даже если мысленно. уён так говорит об ёсане, но только когда ёсан не слышит, и сонхва привык быть осторожным с этим словом. незнакомец покачивается, и хотя одежда на нём вместила б два-три сонхва, всё равно мерещится, что у него весь силуэт такой же лёгкий и трогательный. а плечи опущены под натиском бурь, и в гудящих ногах миллионы поворотов, больше путающих, чем спасающих. сонхва не шевелится, у него прямая осанка и отстранённый, но не холодный вид. от сонхва веет теплом, об этом часто упоминали друзья, и незнакомец чувствует это тоже, интуитивно, по порыву случайному склоняясь к нему. возразить не успевается. как сел — так и вырубился. веки трепетно смыкаются, и в плечо сонхва утыкается что-то небольшое, аккуратное, шапочное и ощутимо тяжёлое. видимо, мысли перевешивают. тело замирает, как сведённое, но больно не становится. не судорога. однако сонхва забывает, как дышать, особенно замечая себя в отражении стекла напротив. незнакомцу-то что. уснуть на плече постороннего для него кажется естественным. ну, ничего страшного в том нет. неловко, конечно... но ведь он выглядит таким измученным. с мягким вздохом сонхва решает просто дать возможность этому юноше выспаться. пусть хоть для кого-то жизнь окажется отдыхом, приоткроет блаженные врата на несколько минут. незнакомец в шапке слегка посапывает, но его доселе напряжённое лицо понемногу разглаживается. аура феечки сонхва в действии. снотворного лучшего не сыщешь. в тяжёлые ночи ёсан частенько забирался к нему под одеяло и жался в темноте, пока его убаюкивал низкий бархатный голос. ничего особенного. сонхва сходит на своей станции, и разбуженный его движением незнакомец слепо щурится, едва ли соображая при возвращении в реальность, только размыто смотрит ему вслед. — сонхва-хён лучший, — хнычет уён, едва дожевав наскоро заказанную пиццу. — в вашем доме всегда так ночевать приятно! — я тоже тут живу, да, — ехидно вставляет ёсан. — это суперспособность хёна — расслабить любого человека рядом... — если ты так легко засыпаешь рядом с хёном, чего ж именно в моей кровати на ночёвку остаёшься? уёну хватает совести покраснеть, да так, что любой помидор рядом с ним покажется недоспевшей ягодкой. а у сонхва хватает такта сделать вид, что никто ни в чём не спалился — ни ёсан в своей ревности, ни уён в своей влюблённости. вздыхая и вновь на себя ответственность беря, сонхва мягко улыбается: — кстати, сегодня в метро на мне вообще какой-то парнишка заснул. — прям на тебе? — на плече. — плечи сонхва-хёна удобные, — мурлычет ёсан. — прям так бы спал и спал. — ёсан-и, ты меня как подушку воспринимаешь?.. пиццу оплачивал уён — третий житель квартиры, правда, неофициальный. если им и впрямь будет нечем платить за аренду, ёсан может перебраться к нему, уёну. как бы на время, как бы случайно, ненадолго, пока не разберётся с ситуацией. но скорее ситуация разберётся с ним. сонхва сам-то спит чутко. «надеюсь, вы дойдёте до признаний после того, как мы разъедемся», — молится он мысленно. пока что эти якобы друзья, ночуя вместе, действительно просто ночуют, но уже доводилось видеть их по утрам. сонхва их будит, раскрывая шторы, и изначально лежавшие по разные стороны кровати мальчишки оказываются буквально сжимающими друг друга в объятиях. в общем, да. учитывая, что уён тихим не может быть, у любого их соседа проблемы со сном начнутся, когда эти двое окончательно определят свои отношения. но если ёсан и впрямь переедет к передругу-недопарню, куда податься сонхва? тишина молчит. в отличие от вагона метро, в ней слишком пусто, чтобы хоть что-либо ответило. на плече всё ещё почему-то хранится отпечаток чужой щеки, хотя казалось бы — как дотянуться теплу через слои одежды. событие случается, не пропадая, но сонхва умело отодвигает его на задний план. и он убивается в учёбе, тонет среди стопок бумаг и умещает в голову всё больше и больше ненужной информации, что после зачётов сотрётся сразу же. его стены все в подсказках и планах, его жизнь разлинована и заштрихована тенями. времени на сон остаётся так мало. ему бы тоже уснуть на чьём-то плече, тоже бы выдохнуть — да нельзя. сонхва покачивается вместе с вагоном, и его сухие глаза лишены сонливости, наполнены вопреки стойким спокойствием, терпением и выдержкой, и он уже забыл даже что такое само желание отдохнуть. просто в какой-то момент замечает знакомый (как ни странно сразу узнаваемый) силуэт. в этот раз без шапки. шевелюра светлая, к корням уже темнеющая, и куча пирсинга в ушах. взор отстранённый, как у мыслителя, художника, и сонхва вздрагивает, вперёд подаётся. одёргивает себя: ну что за глупости? парнишка приземляется на свободное сидение рядом, и он вот сонхва не узнаёт. неудивительно: вырубился-то тогда, не взглянув, на кого падает. у парнишки маленькие, аккуратные ладони — сонхва замечает мельком и не успевает взгляд отвести. парнишка протягивает ладонь ему, улыбается заразительно: — хонджун. — сонхва, — отзывается тот с замедлением, сбитый с толку. в вагоне только бледное освещение, и в нём всё плывёт рябистой сизостью. пальцы сонхва длиннее. у хонджуна много колец. — мне показалось, ты не против познакомиться! — посмеивается хонджун. светлый ему идёт. у него искрящиеся, как галактика, глаза, и озорство через край плещет. сонхва возразить не успевает: со щелчком челюсти хонджун зевает, сонно моргает. изумительно, как он за минуту успел захотеть спать. дальнейшая беседа не завязывается: сонхва воспитан, не лезет с разговорами к незнакомцам, а хонджун тщетно борется с зевотой. повторяется круг, новый виток — плеча касается ощутимо тяжёлое нечто. в его голове слишком много мыслей. должно быть, это они наваливаются, свинцом пачкают блаженную пустоту. хонджун в дрёме хмурится, а затем его лицо понемногу разглаживается. снова. сонхва видит это — отражением в стекле напротив. сонхва не двигается, не сгоняет с себя задремавшую пташку и ни о чём не думает. просто смотрит, как вместе с покачиванием чуть сдвигается лоб хонджуна, как при резкой встряске вагона тот чуть не падает. сонхва спокойный, но не медленный. он перехватывает за предплечье и не позволяет упасть, возвращает чуть не съехавшего соню обратно. ладонь захватывает свободное пространство — рукава объёмные, а вот рука у хонджуна и правда хрупкая. будить его незачем. на своей остановке сонхва просто сходит, на миг оглядываясь обратно. хонджун посапывает, свесив голову и скрыв подбородок, как нахохлившийся воробушек. но он снова хмурится, неспокойно, устало. двери вагона плавно смыкаются, перерезая одну картинку другой. — как романтично, — протягивает по слогам ёсан с тем не менее абсолютно нейтральным лицом. не поймёшь, подкалывает он, шутит или умиляется. или вообще готов обозвать мерзостью. но сонхва уверен, что друг злого ввиду не имеет — слишком тот по натуре мягок. не всем везёт рождаться с такой отстранённой мордашкой, как у ёсана. — странная романтика, — посмеивается неловко сонхва, вскрывая упаковку рамёна. — даже для фанфика недостаточно было бы. — а минги б написал, ещё какой, — веселится ёсан, упоминая знакомого фантазёра с потока. — в любом случае, хён... я нашёл подработку. вот, смотри! вечерние смены в кафешке. это, конечно, подальше нашей станции, но последний поезд вернёт. сонхва тщательно изучает предложение. в конце концов, это ненадолго. им выкарабкаться всего в этом месяце. работая вдвоём, к тому же, смогут немного отдыхать — не то что дома, конечно, но зато с прибылью. — и в кого ты у меня такой смышлёный, — сюсюкает сонхва и треплет шелковистые прядки. у хонджуна вот тоже светлые, но совсем иначе — если ёсан похож на солнышко, озаряющее спящую землю, то хонджун... как серебристый полумесяц в предрассветных облаках. улыбка ёсана — быстрая, тёплая, благодарная — возвращает к реальности. когда от ёсана отказались все, сонхва оказался его истинной семьёй. смены оказываются не такими сложными. теперь сонхва не нужно корпеть в универе до поздней ночи: он берёт книги с собой и занимается в перерывах. кафе маленькое, оплата почасовая, а посетители так поздно обычно не приходят. ёсан и сонхва поначалу в разное время стажируются; зима понемногу расходится, освобождая место прохладной и пока ещё зябкой весне. за месяц они сумму набирают. сонхва смотрит на расходы и размышляет, стоит ли искать постоянную работу, но это означало бы отказ от мечты. а ведь он так стремился поступить. пробиться из глухих гор к пылающему человеческому миру. сдаться? нет. но и оставаться на улице не улыбается. — всё наладится, хён, — уён поглаживает его по плечу. даже напряжённый ёсан рядом с ним понемногу расслабляется, и изнутри мягким пёрышком щекочет радость: сонхва нравится, что его общество нравится другим. по меньшей мере, никогда не одиноко. по большей — сонхва чувствует себя ценным. в редкие разы, когда не нужно работать, сонхва всё равно в универе задерживается, и опять вечерний поезд, опять качливый вагон, вот-вот готовый завалиться набок. и спокойный ровный силуэт, и уставшие плечи. сансарина усталость, подавленная тревожность и мирное принятие трудностей. сонхва почти не удивляется, когда с новым потоком людей в вагон пробирается знакомая светлая макушка. — ой, привет! — хонджун падает рядом. его шумное «бух» сопровождается не менее шумным бренчанием кучи аксессуаров, и замечая удивление сонхва, парнишка вовсю хехекает: — хожу как погремушка, да? а что поделаешь, образ. — для образа нужно столько всего? — чуть улыбается сонхва, скользя взглядом по ряду серёжек разной длины. — не сказал бы. это же в радость. как твоё пальто — просто нравится носить. — как ты узнал, что оно мне нравится? — брови ползут вверх в аккомпанемент всё расширяющейся улыбке хонджуна. тот похож на котика с таким довольным выражением лица. — шестое чувство, хаха! и смех у него заразительный, сонхва и сам вовсю улыбается. но истории имеют свойство повторяться, и проходит всего ничего — снова клюёт носом любитель звеняшек, так и норовит задремать. в этот раз прислоняется почти осознанно (хотя ничего ты, пак сонхва, не докажешь), и ощущение его щеки поверх одежды кажется уже практически родным. сонхва всё так же его не будит, только сходит на своей остановке. осоловело моргая, хонджун смотрит ему вслед, и по укоренившейся привычке оглядываясь, сонхва ловит зрачками его улыбку. — я спрашиваю просто на всякий случай, — качает головой сонхва. уён стыдливо краснеет, смущается, откидывает назад волосы, как всегда это делает, чуть прикусывает губу, снова краснеет. — конечно, — пытается он произнести серьёзно, но выходит до смешного умилительно. спохватывается, торопливо: — а как же ты, хён? — что я? устроюсь. — общага переполнена, ты сам говорил. и вообще... как вас разлучать? — уён фыркает словно бы шутливо. — вы ведь как из одного гнёздышка. верно подмечено. гнёздышко. привычное и уютное, домашнее. но иногда приходится идти дальше, если это означает расставаться с драгоценным теплом. да и к тому же... становится понятна ещё деталь, и сонхва изо всех сил пытается не прыснуть. уён смертельно оскорбится, даже сильнее, чем если бы ёсан прознал об этом разговоре. — уён-а, — по возможности мягко, но уверенно проговаривает сонхва, искренне заглядывая в глаза другу, — ёсан мне как младший брат. а я для него как старший. мы случайно познакомились и решили снимать вместе, потому что других вариантов ни у кого не было. и за три года успели породниться. мы семья. не пара. уён краснеет ещё сильнее, хотя казалось бы, дальше некуда. сонхва треплет его по волосам, не зная, плакать ему или смеяться с того, как в действительности неспешно эти двое распутывают бесконечные узлы. что сказать, отношения между людьми — сложная штука. попроще разве что чувств. в окне кафе мелькает отражение, и сонхва на секунду кажется, что всё это всего лишь многоугольный беспричинный сон. сонхва на самом деле любит — нет, серьёзно, — свою жизнь такой, какая та есть. только иногда возникает острое чувство не потери, а ненайденности. будто ему что-то нужно, и периодически он это обретает, но затем упускает вновь. необъяснимо, но иначе не опишешь. пары на следующий день с полудня, и даже изнутри вагон выглядит более дневным — ярче, что ли. так и залит солнцем, стоит сонхва ступить внутрь; можно представить за стёклами не темноту тоннелей, а солнечный яркий свет, и становится веселее. с чего такая жизнерадостность сонхва не понимает, но опускается на свободное место. поднимает взгляд. напротив него — недоверчивая, но полная откровенной радости улыбка и впервые видимые с прямой дистанции искристые кошачьи глаза. хонджун растрёпанный, под расстёгнутой курткой — объёмная футболка. хонджун издаёт краткий приветливый возглас и за секунды пересаживается под бок сонхва. в этот раз они обмениваются парой фраз, а целым роем. у хонджуна хорошо получается разговаривать людей, а сонхва не чувствует скованности рядом с этим чуднЫм, но и чУдным человеком. — прости, кстати. — хонджун милым движением чешет нос, пыхтит. — кажется, это был не первый раз, когда я на тебе засыпал... — мне казалось, ты не замечал, — улыбается сонхва. — не замечать-то не замечал, просто... чувство? у тебя такая аура, что как-то сразу её узнаю. может, ты моя родственная душа? и смеётся собственной шутке, и продолжает вдохновенно рассказывать о музыке, которую пишет, и интересуется увлечениями сонхва, и расставание ощущается практически невыносимым. но город разносит дороги, не оставляя ни контактов, ни рукопожатий, только зевок хонджуна и его немного виноватое «я подремлю немного, ладно?». и его висок на плече сонхва. снова. днём и уже при знакомстве, но — снова. может, и впрямь какая-то судьба. только шутки у судьбы плохие, и никогда не знаешь, удастся ли пересечься потом. ведь до сих пор они встречались по случайности, да и так разы по пальцам можно пересчитать. в мегаполисе сменяют друг друга люди. сонхва помнит каждого, но не по каждому скучает. по теплу чужой щеки вот почему-то очень. — ёсан-и, ты веришь в соулмейтов? хочется прибить себя за столь конфетный вопрос, но сонхва ограничивается прикусыванием языка. ёсан не смеётся. задумчиво кивает, принимая вопрос. — думаю, да. не на таком уровне, как бредни юнхо-а, конечно... в другом. — он разводит руки, рукава толстовки широкие и делаются своеобразными крыльями. — мне кажется, соулмейт — это человек, с которым тебе по-настоящему комфортно. он как бы твой, понимаешь? не обязательно романтический партнёр. может, просто друг. — уён давно уже не «просто друг» для тебя, не так ли? — сонхва не язвит. просто думает, что этим двоим пора что-то решать. ёсан медлит, серьёзные светлые глаза окидывают хёново лицо внимательно, но нечего скрывать. доверие перевешивает неловкость. сонхва всегда хочется довериться, люди тянутся к нему, как к психологу, а он становится их опорой. — я хочу признаться ему, — с лёгкостью пыльцы сообщает ёсан. копается палочками в лапше. — ну, если он не сделает это раньше. но вроде бы не собирался. сонхва вспоминает, что завтра как бы ненарочно должен оставить ёсана вечером одного на смене, а ещё что уёна пускает через чёрный вход и кафе закрывает за собой. план проработанный и утверждённый. забавно будет узнать, кто кого обгонит. — ...а что, хён, ты встретил своего соулмейта? — не знаю. если бы такой феномен и правда существовал... я бы мог так сказать. — вот это встреча! хонджун широко улыбается, но — сонно. уже. сонхва смотрит на часы: на работу успевает, и в этот раз ехать дальше дома. подрагивает приятно осознание, что они смогут поговорить немного дольше. или не поговорить, ведь хонджун снова носом клюёт и откровенно давится дрёмой. умиляет, что он всё равно пытается завязать диалог. — как ни пересечёмся, так я дрыхну, — ворчит хонджун, хохлится, ноги подбирает. куртка на нём сегодня легче, цветастая. на голове широкая принтованная повязка, краски теснят друг друга смешливым хороводом. — неловко. — мне-то не трудно, — хмыкает сонхва. — видимо, у тебя тяжёлые будни. — а у кого лёгкие? — резонно отзывается хонджун. кидает проницательный, острый взгляд, как шилом поддевает кожу. — ты сам-то как? кажется, и тебе несладко приходится. — по мне видно? — нужно больше отдыхать, сонхва-щи. сегодня, в принципе, не так поздно... домой катишь? — на работу. нужно же на что-то есть. — сонхва выдавливает отголосок улыбки, но врать он не умеет, как и натягивать личину. хонджун серьёзно кивает. — понимаю. мне повезло, конечно, — рассуждает он, — от предков квартирка маленькая досталась. не особо много мне нужно. там ночую, а работаю в студии, подрабатываю по утрам, вот и катаюсь туда-сюда... а ты что? сам оплачиваешь всё? — я живу с младшим братом. пополам делим. — сложно с родителями? — родители разные, мои далеко, а его ещё дальше. словно понимая, кивает хонджун. в убаюкивающем покачивании поезда он тщетно борется с судорогой надвигающегося сна, и сонхва сам не понимает, хочет ли тему переводить. рассказывать о ёсане приятно. да и с родителями отношения хорошие. просто они за тридевять земель, воспоминания блекнут с каждым днём. просто — сонхва никогда не умел рассказывать не о других. — а где работаешь? — узнавая адрес, хонджун хлопает ресницами, изумлённый: — да это ж прям под моим логовом кафешка! ва-а, вот везение. нам и выходить вместе! «не то чтобы я счастлив», — думает сонхва. доброта всё так же подчиняет, и он предлагает (полусерьёзно-полушутя) расслабиться наконец знакомому. хонджун пыхтит, даже краснеет, а затем робко утыкается бровью ему в плечо. на расстоянии, не так близко, как когда жался неосознанно. он по-детски трогательный в своём нежелании становиться обузой — и в искренности, выдающей с головой. — расслабься, — сонхва другой рукой зачем-то касается его волос и невесомо поглаживает. — я тебя разбужу. хонджун то ли мычит, то ли мурлычет. люди вокруг внимания не обращают, только какая-то женщина закатывает глаза, но сонхва нет до них дела. в этой картине лишь уют и согласие. шёпотом голос ёсана: «этот человек как бы твой». сонхва никогда прежде не считал себя собственником. до этого ёсан шептал, а теперь прямо орёт. в собственном стиле, конечно: тихо, изнутри. крик его радостный, почти что восторженный вопль. ёсан солнышком сияет уже с неделю, и сонхва каждый раз едва сдерживает собственное веселье. когда они только познакомились, зашуганный и как в воду опущенный парнишка был вовсе не похож на сейчас расправившего крылья юношу с ангельским сиянием вокруг головы. ёсан легче общается с людьми. ёсан даже разбалтывается с хонджуном — хотя, кажется, это заслуга хонджуна. — да, хорошее событие было! — оправдывает ёсан своё блистательное настроение. — мой друг мне признался, и теперь мы пара. — о-о-о, поздравляю! — горячо встряхивает его руки хонджун, для этого перегибаясь через стойку. хонджун, как оказалось, невысокий. и правда хрупкий. без куртки — ладная стройная фигура. сонхва старается не глазеть. затем их взоры пересекаются. хонджун резко отворачивается. кончики ушей розовеют. — спасибо, — ёсан похож на ребёнка, что доволен любой похвале. озорством играется. котёнок с клубком нитей. — то есть «друг» тебя не смутило? — я творческий человек, ёсан-и, — взмахивает руками композитор. — кругозор-то широкий! прекрасно, что ты повстречал любовь. сонхва ставит перед ним чашку кофе. хонджун — последний посетитель, он сидит за барной стойкой, игнорируя столы. у хонджуна оттенки сонливости исчезают окончательно, и он с любопытством всматривается в лица двоих работников. — вы, кстати, внешне непохожи с братом, но внутри и впрямь один дух, — хонджун играет с кольцом на пальце. не может ни минуты оставаться без движения, пока бодрость есть. — с братом? а, хён. — ёсан точно пользуется тем, что сонхва не может его одёрнуть, заполняя график: ошибка будет позором. ёсан доверительно складывает ладони у губ, точно делится великим секретом. — сонхва-хён самый добрый человек, какого я встречал. без шуток. он ответственный и всегда поддерживает меня, даже когда лажаю. было бы здорово, будь у него человек, который смог бы поддержать и его... — ёсан-и! — ай, хён, ты не отвлекайся. сонхва пылает и недовольно пихает младшего в колено, чтобы ненароком не заметить неприкрытую хонджунову заинтересованность. ну это слишком. хонджун оставляет номер телефона, начерканный одолженной ручкой на краю салфетки, а саму салфетку сворачивает цветком. и впрямь творческий. — однажды я точно должен отплатить тебе за всё, — сокрушается хонджун. на нём шапка, но с левой стороны вместе с усеянным серёжками ухом выбиваются серебристые прядки. вагон покачивается, и эта динамика — самое привычное в жизни сонхва. — что ни встреча, так я на тебе засыпаю! — да брось, тебя всерьёз это беспокоит? — посмеивается сонхва. хлопает ладонью по плечу: — всегда в твоём распоряжении. он по-прежнему сильно занят, но хонджун уходит со студии теперь в одно и то же время. полчаса общие на дорогу, которая потом развозит — иногда сонхва идёт на работу, и тогда они выходят вместе, иногда прощаются раздельно. — мой талант — засыпать в любом месте в любой момент! — юное дарование, — сонхва сам краснеет от того, как нежно слова прозвучали. хонджун часто хлопает ресницами и краснеет тоже. молчат. затем хонджун, точно скрываясь от безнадёги, утыкается лицом в плечо старшего и остаётся так. вроде бы спит, как обычно. но дыхание чуть сбивается, неровное и взволнованное, и сонхва и сам старается успокоить пульс. как бы через рукав не слышно было. он же до конца жизни стыдиться будет. в какой-то момент это превращается в обыденность. то, как быстро хонджун вырубается, стоит ему найти статичное положение, и как легко он завязывает беседу. знакомых у него сто тысяч и все запоминающиеся, по всему городу паутинка раскидана, и сонхва даже бывает грустно — сам он ладит со многими, но из-за застенчивости не заводит отношения далеко. для него каждый друг особенный, а насчёт хонджуна так не угадать. — не-ет, — восклицает тот, стоит поделиться. сонхва решает быть честным, это всегда предпочтительнее. — ты никакой не обычный, ты особенный для меня! следующие полчаса они едут в тишине. щёки пылают так, что можно обжечься. на самом деле они и впрямь сблизились. сонхва бы хотелось в это верить. они вечера часто вместе проводят, много разговаривают, и поначалу чужое присутствие становится всё больше и больше родным. хонджун весь такой родной — озорной, разговорчивый, с вечным полётом фантазии, которой ни время, ни трудности не сумели обрезать крылья. сонхва — отзывчивая, тёплая душа, его легко умилить или растрогать. — всё-таки ты слишком много трудишься, — ворчит хонджун, наблюдая, как задумавшийся сонхва потирает веко. тёмные круги скрыть не особо получается. — жизнь требует денег, — пожимает плечами тот. — увы. — увы, — эхом отзывается хонджун. вагон тормозит на нужной остановке, и сердце покалывает печалью. у хонджуна сегодня дела дома, и он не сможет посидеть в кафе, так что сонхва один коротать смену будет. они, конечно, ещё увидятся. но хочется сейчас. выходят юноши из вагона плечом к плечу, можно ощутить близость, и если бы можно было — сонхва бы не отпускал. он давно уже знает название своих чувств. только реакцию на них предугадать не смеет. станция метро народом не забита, высокие своды и рекламные объявления. серовато-пёстрый город пытается раскраситься за счёт других. вечера долгие и полны мерцанием, фонари мигают и вспыхивают. лучи скачут по металлу тонких колец, хонджун почёсывает нос. у него милые повадки, энергичные жесты, мимика живая и эмоциональная. даже просто возможность смотреть на него вызывает у сонхва счастье. необъяснимый феномен человеческой влюблённости. — сонхва-щи, — роняет звуками хонджун, его тон звучит немного нервно. и он не смотрит на спутника. на руки, кроссовки, куртку сонхва, но не на его лицо. они выходят на улицу, и ветер здесь никак не хочет успокаиваться. — я хочу встречаться с тобой. сонхва тормозит так, что чуть не вписывается в столб. спутник останавливается рядом, переминается с ноги на ногу. — ...с чего так внезапно? — да не внезапно. я долго думал, как сказать. лучше скажу, как есть. — хонджун нервно улыбается, но искренности в нём всегда больше, чем смущения. — я рядом с тобой чувствую себя... собой. не знаю, как объяснить. и я хотел бы иметь официальную причину видеться с тобой — так часто, как можно. и терпеливо ждёт ответа. сонхва притягивает к себе за плечи — хонджун ниже на полголовы. объятия краткие, но крепкие, и передают лучше слов, которые все растерялись и в гортани никак не отыщутся. — хорошо, — наконец получается выдохнуть. — ладно. я тоже этого хочу. давай попробуем. хонджун летит домой как окрылённый, и сонхва не менее счастливым начинает смену. ёсан, конечно, накидывается с поздравлениями. скачет вокруг, как попрыгунчик от пола отбиваясь, и радуется едва ли не больше ошеломлённого сонхва; трясёт старшего за плечи, пищит цыплёнком, словно выиграл остров в лотерею, а не стал свидетелем зародившихся отношений. сонхва треплет его по волосам, в который раз дивясь, что изначально чужой человек стал для него ближе кровью связанных. — ты заслуживаешь лучшего партнёра в этом мире, — хлюпает носом ёсан, вконец растрогавшись. — и мне нравится этот хонджун. но если он тебя обидит, я ему задам! эй, хён, не смейся, я серьёзно... — я знаю, малыш, знаю. даже перманентная задолбанность усложнившейся в разы жизни не мешает сонхва забираться под одеяло с полным горяченной нежности сердцем. заснуть не получается, сонхва ворочается, потом вздыхает и достаёт мобильный. хонджун, оказывается, не спит тоже, и часы полуночные красятся разговором — поначалу лёгким, ближе к рассвету всё более и более проникновенным. узнавать друг друга — это сложно и долго. но сонхва искренне верит, что оно того стоит. ему почему-то кажется: хонджун не разочарует. и не разочаруется. может, они и впрямь кто-то типа родственных душ. ещё бы график позволял — было бы хорошо. а так встречи по-прежнему транспортные, совместные вечера нормальные по пальцам пересчитать можно. скоро потеплеет, а пока они ходят к холодному океану, приходится кутать хонджуна в шарф и ругать за небрежность, пока тот по-детски смешливо улыбается. покупают кофе в туристической лавочке и карамель, в которой пачкаются, а хонджун краснеет, мнётся, снова краснеет и таки порывается всю сладость с чужих пальцев слизать. почти успевает, а сонхва от смущения сбегает на другой край платформы под вопли новоиспечённого кавалера. с ним не соскучишься. с ним невозможно себя грызть, или сожалеть, или хотеть спать, потому что хонджун — ходячий сборник идей, вдохновения и энергии. все моменты, что он не сопит, свернувшись рядышком и уткнувшись в плечо парня, пока они катят до точки назначения. но и в эти сонхва чувствует себя счастливым, всего лишь касаясь его волос или придерживая, чтобы не свалился ненароком. хонджун приглашает его в гости спустя месяц. чешет затылок, шмыгает носом, как крольчонок, и взглядом туда-сюда прыгает. — у меня бардак, — ляпает с нотками извинения. — я приберусь, — шутит сонхва, потому что — ему же не сложно. хонджун живёт в студии, вещи раскиданы там и тут, всё друг на друга навалено, и сонхва намечает, что работать предстоит долго. как-нибудь в другой раз. он и о пианино успеет спросить, и о куче звукозаписывающей техники, и о единственном чистом клочке — стена, на фоне которой хонджун записывает каверы. а пока они пьют кофе из единственной доступной кружки, рассказывают о прошлом и слушают друг друга. хонджун с каждой минутой всё отчаяннее, и сонхва знает, к чему это ведёт. просто знает. и ему даже любопытно немножко, как это выразится. потому что сонхва, если честно, ни капли сомнения в себе не находит — это почти трогательно, ведь он изначально готов был позволить хонджуну всё. с того мгновения, как горе-композитор заснул на его плече в первый раз. — ты выглядел таким измученным раньше, — вдруг говорит сонхва, хотя они обсуждали совсем другое. хонджун удивлённо моргает, и старший качает головой: — но и так сиял. и сияешь. всегда. ты такой красивый. хонджун смотрит глубинно, вдумчиво, и через один взгляд — миллионы невыполненных обещаний, все печали и раны, от людей полученные, все трагичности вдруг стираются. сонхва много раз хотел сдаться в этой жизни, много раз порывался отступить, не зная, ради чего ещё продолжать. но, возможно, ради этого момента всё и было. продолжать, стремиться, не опускать руки — чтобы сейчас в одном человеке найти утешение и поддержку. как будто хонджун одновременно и сожалеет, что не был рядом всегда, и обещает впредь рядом быть. сонхва, уже не сдерживаясь, протягивает руку и касается его лица — сначала подушечками пальцев, затем всей ладонью. хонджун перехватывает его за запястье и целует костяшки. и улыбается больше глазами, чем губами, подрагивающими от волнения. — это было моей второй мыслью о тебе, — замечает он голосом, в коем отлично слышно рябь. — что ты красивый. первой — что я хотел бы всю жизнь прожить с подобным человеком. — вся жизнь — это долго. уверен, что хочешь столько меня терпеть? — сонхва уже говорил о своих привычках, о капризах, они уже ссорились и спорили, но ведь это естественно. он готов выбирать хонджуна. а хонджун — выбирать сонхва. — конечно, — выдыхает полушёпотом тот и придвигается ближе. мягко толкает сонхва в плечи, откидывая спиной на диванные подушки, пока тот неспешно, но уверенно расстёгивает рубашку. хонджун громче и горячее, чем успел себя преподнести, а сонхва отзывчивее, у него нежная кожа на шее и он совершенно не умеет скрывать эмоции. хонджун сцеловывает зарождающиеся слезинки, ловит по стону с губ и не оставляет без внимания ни участок тела; сонхва лишь к себе заботу не принимает, в свою очередь опрокидывает партнёра, улыбается широко и свободно. хонджун держит ладони на его талии и сам почти плачет. любуется и не может налюбоваться. «ты можешь быть собой», — растворяется между ними в пространстве столь малом и плотном, что и клинком не рассечёшь. «ты красивый». больше этих слов избегать смысла нет. — я буду скучать, хён. — ёсан старается не плакать. старается изо всех сил, но его глаза предательски блестят, выдавая с головой ребяческое уныние, и сонхва крепко-крепко прижимает его к себе. тонкие руки младшего брата обхватывают в ответ, макушка утыкается в щёку. — теперь у меня чувство, будто похищаю ребёнка из семьи, — бормочет уён. сонхва недолго думая привлекает и его к себе, гладит по затылку и похлопывает по спине, и уён успокаивается. — семья семьёй остаётся, — хмыкает старший. — ты уж позаботься о нём, уён-а. ёсан-и, ты ведь знаешь, я никуда не пропадаю. и тебе пропасть не позволю. будешь есть столько жареной курочки — заработаешь гастрит, так что я ещё проверю, чем ты питаешься! ёсан смеётся, по ресницам проходит широким рукавом. уён держит его за руку, второй машет на прощание. сонхва машет в ответ, хонджун присвистывает. они остаются вдвоём рядом с рюкзаком и ключами от квартиры на руках; остальные вещи уже перевезены. — вы так прощались, будто больше не увидитесь, — вздыхает хонджун, цепко присматриваясь, не расстроен ли сонхва. тот пожимает плечами, со вздохом отзывается: — я очень привязан к нему. не хотелось бы разлучаться навсегда. — ну, вы же никуда друг от друга не денетесь. — ха-ха, это конечно. — зови его в гости в любое время. их обоих, они милашки. на входе в метро хонджун берёт его за руку. ладонь горячая и немного влажная, на пальцах сонхва много колец, у хонджуна опять пирсинга ряды. наверно, они выглядят противоположно: один в куртке и рваных джинсах, второй в брюках и клетчатом пальто. с одним рюкзаком на двоих. но если бы их хоть каплю волновало людское мнение, они бы так далеко и не заходили. вагон потряхивает, поскуливая, как уличная бродяжка, которой надоело вновь из угла в угол метаться. снаружи солнечный день, и сонхва думает, как всё чудесно и неожиданно сложилось. не придётся больше столько убиваться графиком, можно немного обороты сбавить, и рядом человек с совершенно иным укладом жизни, который уже столько помог осознать. можно гулять с ёсаном и уёном, спать с хонджуном в обнимку на скрипучем диване и не засиживаться допоздна в универе, потому что — на самом деле хонджун прав, сонхва справляется и без дополнительных нагрузок. утопия прямо какая-то. сонхва привык держать себя в форме, но вот прямо сейчас ему больше всего на свете хочется спать. хонджун почти мурчит, это замечая, и к самому уху наклоняется: — можешь вздремнуть. я хорош во всех позициях, знаешь, в том числе в твоей. — буду рад, если побудешь опорой, — зевает в ладонь сонхва. чуть сползает, потому что хонджун всё-таки ниже, это ещё надо положение найти удобное. хотя удобно сейчас так и так будет. не столько от позы, сколько от всепоглощающего чувства безопасности. — всегда, родной. сонхва устало смыкает веки и чувствует, как в его пальцы вплетаются другие — тоньше и легче, нежнее бархата. и убаюкивающее касание губами самой макушки. сонхва улыбается через сон — если бы он знал, что так приятно облокотиться на близкого, сделал бы так раньше. но времени всяко полно. и сонхва — наконец-то — позволяет себе расслабиться.