В другой жизни

      Калеб часто слышал о том, что на склоне лет люди начинают переосмыслять пережитые годы. Успел ли ты сделать все, что хотел? Или же гонялся за своим собственным хвостом, не в силах изменить ни прошлое, ни повлиять на будущее? Куинн до последнего надеялся, что подобные мысли пройдут мимо него, когда он станет старше: Стрелок никогда не был тем, кто бессонными ночами сожалеет о не сделанном или переиначивает случившееся в голове раз за разом в попытках додумать лучший исход.       Однако одна вещь продолжала упрямо мучить его, не желая уходить из головы даже под градусом алкоголя. Калеб нисколько не удивился бы тому, узнай он, что навязчивая мысль была лишь проделкой Сущности, выворачивающей его душу наизнанку ради потехи. Куинн находился в чужом мире пускай и недолгое время, но уже выучил некоторые правила Ее игры.       Он допивает залпом оставшийся виски в стакане и откидывается на спинку скрипнувшего стула, надеясь на то, что в таком состоянии вырубится быстро, совсем как в молодые годы, когда они с местными ребятами сняли с входной двери бара табличку «ирландцам вход воспрещен», а затем кутили там всю ночь до самого утра. Хозяин, разумеется, порывался устроить молодым парням взбучку и выволочь их оттуда собственноручно, но в какой-то момент понял, что пытаться противоречить компании из десяти крепких ребят было бы себе дороже.       Калеб мало что помнил из той ночи. Помнил лишь только то, что был счастлив этой беззаботной глупости как никогда раньше в своей жизни.       И еще не знал, что ждало его впереди.       «Калеб, где ты был всю ночь?..»       Куинн недовольно ворчит и жмурится, а затем потирает переносицу: кажется, сегодня алкоголя потребуется гораздо больше, чем всегда. Он выпивает еще и еще, не замечая, как его стакан пополняется снова. Калеб знал — ему не нужно было просить повторить выпивку. По крайней мере, пока за барной стойкой стоял Джим, исполнявший по какой-то неведомой Стрелку причине все его прихоти.       «В баре. Что случилось, отец?»       «Твоя мать, Бриджит… Калеб, она умерла».       Воспоминание отрезвляет, возвращая в тот день, когда Калеб был совсем юнцом, словно пощечина, какую ему залепил один из тех самых ребят, с которым он пил накануне, в попытке разбудить. Его встречает гробовая тишина дома и потерянный взгляд отца; давно остывшее тело матери, накрытое единственной приличной простыней, некогда белоснежной, но посеревшей со временем. Осознание приходит не сразу, но когда до поддетого пеленой алкоголя разума Куинна доходит смысл сказанных слов, его мутит, и он едва сдерживает рвотный позыв.       Джим видит изменившееся настроение своего босса, на секунду замирает и перестает протирать другие и без того чистые стаканы тряпкой, отставляя тот, что был у него в руках, в сторону. Стрелок всегда задавался вопросом о смысле этих действий бармена, если в салуне был только один посетитель. Вполне возможно, будучи в ином настроении, ирландец все же озвучил свои мысли, но сейчас, когда Джим без зазрения совести подается вперед, одаряя того изучающим взглядом и неприкрыто нахальной улыбкой, Куинну хочется только ударить засранца в челюсть.       Он все знает. Всегда.       — О чем думаешь, Куинн?       Этот вопрос — открытая издевка — отпечатывается слишком близко в охмелевшем сознании Калеба, чтобы отогнать призрак прошлого, но при этом задеть и без того незаживающую рану. Стрелок хмурится, пряча лицо в стакане с виски. Сказал бы тоже самое настоящий Джим, тот паренек с языком без костей, которого он когда-то знал в реальном мире? Скорее всего, да. Ирландец делает еще глоток, мысленно салютуя Сущности за идеально скопированный образ его старого друга.       — Ты и так знаешь, о чем я думаю, говнюк, — из последних сил огрызается Калеб, со звоном опуская пустой стакан на барную стойку. — Какая тебе к черту разница? Ты ведь не настоящий. Всего лишь треклятый образ, взятый из моей головы.       Куинн поднимает глаза на своего оппонента, не зная, можно ли назвать его так, и сверлит того взглядом в надежде найти хоть малейший отголосок настоящего Джима. Калебу хочется встать и уйти, но знакомое лицо дезориентирует, а алкоголь развязывает язык и делает поступь тяжелой, потому он, не в силах подняться, остается на своем месте, болтая ладонью непонятно откуда взявшийся в стакане виски.       — Возможно, — парирует бармен, первым отводя взгляд, смотря куда-то сквозь Куинна. — А возможно все, что происходит сейчас, и есть настоящее.       Калеб морщится, слыша подобное. Насмешки, двусмысленные улыбочки… но пространственные размышления о бытие? Они были совсем не в духе Джима. Стрелок мысленно забирает у Сущности раннее отданный ей комплимент и оскаливается от виски, раздирающего горло при очередном глотке.       — Иди-ка ты нахрен со своей философией, парень.       В воцарившейся тишине Калеб тратит минуту, чтобы вновь зарыться в воспоминания. Для Куинна и его отца Бриджит всегда была солнцем, которое согревало всех своим теплом: в ее лучах хотелось купаться; остановить время, чтобы удержать мгновение ее ласки. Именно поэтому новость о том, что у нее развилось воспаление легких, оказалось для Калеба и его отца настоящим ударом. Все заработанные деньги уходили на лекарства, и в те недолгие дни, когда матери становилось лучше, в душе парня начинала теплиться надежда на то, что Бриджит снова встанет на ноги. Но в глубине души он знал: деньги рано или поздно закончатся, а лекарства перестанут приносить эффект, когда болезнь начнет прогрессировать. Все их с отцом действия были всего лишь полумерами. Страшнее всего было ожидание неизбежного исхода.       И таким исходом была неминуемая смерть.       Куиннам не хватило денег даже на нормальные похороны — отцу Калеба собственноручно пришлось делать гроб для покойной жены из имеющегося хлама. Сын порывался помочь, однако Лиам отверг его предложение. Калебу до сих пор иногда мерещатся тяжелые всхлипы отца, которые он слышал той ночью в мастерской.       — Хорошо, давай по-честному, — начал Джим, прерывая поток чужих мыслей. В каком-то смысле за это ирландец был ему благодарен. — Что бы ты сделал?       Куинн, удивленный, поначалу даже не понял, что вопрос был адресован ему. Сведя брови на переносице, Стрелок все же решается переспросить:       — Чего?       — Того, — язвительно продолжил бармен, выставляя локти на барную стойку вперед, ближе к Куинну. — Что бы ты сделал, если бы снова оказался в том дне?       Он все знает. Всегда знал и всегда будет знать.       — Ты можешь просто залезть в мою голову. Раньше тебе на это разрешения не нужно было, — в ответ язвит Калеб, думая, что победил. Но можно ли победить того, кто сам придумывает правила?       — Да брось, Куинн, так не интересно, — усмехается Джим. — Я хочу услышать это от тебя, поговорить немного. Я ведь вижу, что тебе это нужно.       Мысль о том, чтобы как следует вдарить по нахальной роже возвращается к Калебу с новой силой, но кулак, занесенный для удара, подрагивая, с легкостью ложится обратно на стойку. Было ли это очередной проделкой Сущности? Стрелок не знал, да и не был в состоянии что-то выяснять.       — Я бы пришел домой раньше и успел попрощаться с матерью. А еще… извинился бы перед ней.       — За что?       — За то, что не стал тем, кем она всегда хотела меня видеть.       Каждое новое слово давалось Калебу тяжелее предыдущего и Джим, чтобы сгладить напряжение — по крайней мере, так показалось Куинну, — подал ему новую порцию алкоголя, одними губами произнося: «выпей еще». Однако стоило Стрелку сделать глоток, как мысли окончательно спутались, а на веки опустилась непривычная тяжесть. Образ бармена перед глазами постепенно растворился в густом темном тумане, заставшем ирландцу глаза. Перед тем, как окончательно потерять себя, Калеб был готов поклясться, что до него донесся до боли знакомый женский голос:       — Пора тебе поспать, мой дорогой.

***

      Калеб приходит в себя на твердом деревянном столе: лежит на спине, свесив вниз голову. Из-за неудобной позы голова идет кругом, во рту кислый привкус дешевого пойла. В баре непривычно тихо, за стойкой — никого, разве что его собутыльники лежат на полу в причудливых позах. Статуэтка в виде хромой лошади — символ бара, — стоящая на комоде у стены, двоится у Куинна в глазах. Он думает над тем, чтобы остаться здесь до утра, но взгляд цепляется за настенные часы. Двенадцать ночи.       Куинн подрывается с места настолько быстро, насколько может, по пути ударяясь коленом об лавочку, неуклюжим жестом локтя смахивая со стола оставшиеся пустые кружки из-под пива. Грохот упавших предметов толком никого не будит, разве что недовольное сонное ворчание становится громче. Ноги едва держат парня, но он вспоминает, зачем появился здесь и сейчас, потому вылетает из бара под недовольные крики хозяина:       — Эй! А ну стой! Кто платить-то будет?!       Путь домой кажется гораздо более долгим, особенно когда за один вечер ты выпил столько, сколько не пил за всю жизнь. Сейчас Калебу шестнадцать, и ему в каком-то смысле приятно не ощущать всю тяжесть возраста. Куинн всего на секунду задумывается над тем, как ему легко без боли в колене и хруста челюсти, но он знает, что за этим последует, и корит себя за подобные мысли.       Ноги сами переступают через порог места, которое Калеб когда-то называл домом, и быстро несут его к спальне, игнорируя упреки и крики взволнованного отца, который плетется следом. Он успеет послушать их позже, множество раз… Куинну кажется, будто время замирает, когда он входит внутрь и видит Бриджит едва дышащей на грязных смятых простынях.       Но еще живой.       Калеб, едва не спотыкаясь об старый дырявый ковер, буквально одним широким шагом оказывается рядом с постелью матери. И бросается ей в ноги, крича в простыни, заглушающие его полный безысходности клич в никуда.       Он срывается на отчаянный плач только, когда мать касается его коротких угольно-черных волос своей дрожащей рукой: Бриджит пытается успокоить сына, но получается лишь обратный эффект. Куинну не нужно успокоение: он знает, что произойдет, и потому только крепче обнимает мать. Ему приходится отстраниться, когда она заходится кашлем, и спуститься на пол рядом с ней, держа за исхудалые пальцы. Вряд ли смерть в нищете была той самой мечтой, за которой Бриджит гналась всю свою жизнь.       — Прости меня…       — Калеб… — начинает Бриджит, из последних сил улыбаясь ради сына. Ее голос звучит так глухо, что Куинн нагибается ближе, пытаясь расслышать слова. — Тебе не за что извиняться, ты… Ты должен быть сильным… Впереди тебя ждут большие трудности, мой дорогой.       Калеб хочет сказать что-то еще, но слова так и остаются невысказанными. Он смотрит на размытое из-за собственных слез лицо матери, пытаясь запомнить каждую мельчайшую деталь, но у него не получается ни за что ухватиться. Парень чувствует чужую тяжелую руку на своем плече и одергивает ее. Не сейчас, не трогай…       — Ты должен помнить, — едва вдыхая, прежде чем ее заберет новый приступ кашля, продолжает Бриджит, — что я люблю тебя, Калеб. И всегда буду гордиться тобой и тем, кем бы ты ни стал.       Парень смахивает скатившиеся по щекам слезы и говорит матери одну простую фразу на ирландском, ложится на другую половину кровати и снова обнимает, закрывая глаза. Когда Калеб был совсем маленьким, родители часто брали его в свою постель. Он уже не ребенок, но снова оказывается здесь. Вместе с ней — в последний раз.       Через некоторое время, сидя за барной стойкой салуна и заглушая боль в колене высокоградусным виски, Калеб еще не раз спросит себя о том, стала ли бы гордиться им Бриджит, узнав о том, что ее сын стал преступником, убийцей и охотником за головами?       Вряд ли.       Однако Калеб надеялся, что где-нибудь в другой, лучшей из жизней она гордилась бы им.